Решив прогуляться перед свиданием, она рано утром вышла на улицу. И поразилась многоцветности и необычности этого места. Такого она никогда раньше не видела. Климат ли города, его ли двойственность (смешение Европы и Азии), глубина и особенность традиций, – не понятно, что именно придавало ему такой колорит. Высокие, усатые, белозубые мужчины с горящими глазами; маленькие, полные, закутанные от их глаз женщины; торговцы, покупатели, посетители кафе, официанты, – все галдели, торговались, смеялись, предлагали, пробовали, беззлобно спорили, соглашались, покупали, уходили, приходили… И всё это на фоне яркой синевы неба, ласкового, но настойчивого майского солнца, синих сувенирных стеклянных глаз от порчи (повсюду), пряных, возбуждающих запахов; музыки. В её многоголосии особенно выделялся голос какой-то певицы – хрипловатый, сильный, дрожащий. Гретхен раньше не любила восточные напевы: в любом, даже самом весёлом мотиве заложена тоска и безысходность. Но этот голос её взволновал. Он был чувственный, почти трагичный. Чёткий, быстрый, танцевальный ритм на фоне лирического мелодичного повествования заставлял бёдра и плечи шевелиться в такт, по-восточному даже у Гретхен, приехавшей сюда впервые. Она представила себя со стороны и засмеялась.
Тут же к ней присоседился молодой статный турок, лет тридцати пяти. К его высокому росту очень шла львиная гордая голова с чёрными вьющимися волосами, зачесанными назад. Он был волоок – чуть выпученные глаза табачного цвета с красноватыми белками смотрели задумчиво и томно, орлиный нос и пухлые губы – всё выдавало в нём природную чувственность. Он несколько минут шёл молча с ней рядом, слегка сдвинув лопатки, явно красуясь. Его белая рубашка была безупречной, от неё исходил лёгкий запах стирального порошка и терпкого дезодоранта.
– По гороскопу точно лев, – подумала Гретхен, – наверное, и мужские комплексы те же.
– Меня зовут Рауф, – вежливо представился незнакомец.
– А меня – Мэри, – Гретхен хотелось шутить.
– Впервые в Турции?
Его вопрос её насмешил: все в мире мужчины одинаковы, до чего они ценят девственность и как жаждут быть первооткрывателями!
– О да, впервые.
– Я мог бы показать Вам город, если пожелаете. Стамбул прекрасен, тут есть на что посмотреть.
– Уверена, что Вы не врёте. Откуда так хорошо знаете немецкий?
– Учил прилежно в школе – здесь много туристов из Германии, нужно знать, это помогает в работе.
Так, болтая, они шли по городу и оказались, наконец, в какой-то его части, где улочки были вымощены белой плиткой. Над головами, создавая тень, от одной стороны улицы к другой плелись благоухающие белым цветом растения, – и всё это: пол, цветущий потолок, аккуратность и законченность строений по бокам (словно стены) создавало впечатление, что ты и не на улице вовсе, а в комнатах одной большой чистой квартиры.
Гретхен захотелось пить. Они присели за столик в открытом кафе. Предпочитая всегда платить за себя, она не стала принимать от Рауфа угощение и заказала кофе с небольшой порцией рома. Он – кофе и кальян. Уже сидя и болтая, она вдруг почувствовала, как нестерпимо заныла вся нижняя часть её тела: ноги и особенно таз. Она испугалась, так раньше её никогда не прихватывало.
– Что с Вами? – Рауф смотрел на неё с тревогой.
Какое-то время у неё не было даже сил ответить, настолько её сковала боль, но через минуту-другую она пришла в себя, боль отступила, и она бодро ответила:
– Да ерунда, наверное, натёрла ногу. А могу я попробовать кальян? Я никогда раньше его не курила.
Молодой стройный мальчик в белоснежной рубашке с глазами-маслинами поднёс ей чистый наконечник, не забыв при этом своими «маслинами» всю её с ног до головы жадно рассмотреть.
Курение кальяна доставило ей удовольствие. Яблочный душистый табак оставлял во рту приятное послевкусие и слегка, самую малость дурманил.
Так болтая и покуривая, они сидели в этом кафе, не желая из него выходить.
Рядом проходила толпа туристов.
– Голландцы, – сказал Рауф.
Она присмотрелась к ним. В этих людях чувствовалось какое-то вековое благородство, не исключено, что просто внешнее: неторопливость, воспитанность, раскованность. И, наверное, их юмор был здоровым. По-своему красивы были их смеющиеся веснушчатые лица с крупными нарядными зубами. У всех – белёсые волосы и хорошие фигуры.
И тут она вспомнила про Кресса. Бог мой, да он уже час, наверное, ждёт её возле Собора Святой Софии! Но подумав с минуту, она решила, что опоздала, а пока доедет – он и вовсе оттуда уйдёт. И продолжила пить кофе и болтать с новым знакомым.
Вволю отдохнув, они двинулись гулять дальше.
Оказались на набережной. Воды Босфора уступали океану, близ которого жила Гретхен, в чистоте и прозрачности. Но и в них была своя прелесть, какая-то особенная игра красок: от желтовато-бледно-бирюзового у берега до почти чёрного, глубокого вдали.
– Казалось бы, вода водой, но в разных странах она разная, – думала Гретхен, кидая хлеб крикливым чайкам. Здесь они тоже были другие – мельче и шустрее.
