— Нужно называть каждую вещь своим именем. А ты все «колодец» да «колодец».
— Ладно, теперь всегда буду говорить: шахта.
Сейткали повеселел, зашагал быстрее. Они повернули направо. Впереди замерцали лампы, послышались глухие удары.
— Куда мы теперь идем? — спросил Мейрам.
— К кайловщикам.
Вскоре они подошли к двум тачечникам. Они сидели, прислонившись к своим тачкам, и дремали. Кайловщики, голые по пояс, стояли на коленях и наотмашь наносили сильные удары. Спрессованная черная порода блестела, при каждом ударе откалывался кусок не больше коленной чашечки. По голым телам рабочих стекали черные струйки пота. Мейрам видел, что работать им трудно. Но Сейткали, насупив брови, принялся бранить кайловщиков.
— Что это у вас за стенка? Точь-в-точь извилистая стенка в аульном дворе! Надо выровнять! А на полу сам шайтан споткнется и упадет. Как же катить тачку? Уголь у вас перемешался с породой. Разве глина станет гореть? Тачечники сидят без дела и ждут. Сегодня ни одной тачки угля не подали. Куда годится такая работа?
Кайловщики промолчали. Один из них жадно пил воду из фляжки. При скудном свете коптящей лампы сквозь угольную пыль лишь неясно вырисовывалась его массивная фигура.
— Эта окаянная порода тверже камня. А ведь силой я мог потягаться с любым силачом, — сказал кайловщик, напившись воды.
Теперь Сейткали смотрел на него с доброй улыбкой, поглаживая свои редкие усы.
— Что, брат, не легко? Разве я не говорил тебе, что рановато браться за кайло? А ты не послушал. Силы у тебя много, ну а смекалки, сноровки нет. Уголь сильнее тебя. Только терпением и сноровкой его одолеешь.
Сказав это, Сейткали повел Мейрама дальше.
У кайловщика Хутжана, с которым сейчас говорил Сейткали, была слава силача. На больших состязаниях он не знал себе равных. Уверенный в своей силе Хутжан, как только приехал в Караганду, сразу попросился в кайловщики. В среде угольщиков профессия кайловщика почетная. Если кайловщик перевыполняет норму, у него и заработок растет и слава. Но далеко не каждый может рубать кайлом. Просьбу Хутжана удовлетворили только из уважения к его силе. Рабочие, поставленные к нему в бригаду, первое время нарадоваться не могли. Но день за днем эта радость увядала. Сегодня они совсем помрачнели. Едва Сейткали и Мейрам ушли, как они в изнеможении опустились на землю.
— Э-э, новенький рабочий — это все равно что в старину пришелец из другого рода, — проговорил наконец один из тачечников.
Это был высокий, черный, словно закоптелый, скуластый человек лет сорока пяти. Десны, что ли, у него зудели или была такая привычка, но он часто жевал челюстями и при этом скрипел зубами. Его маленькие, глубоко запавшие глаза всегда были неспокойны, перебегали с одного предмета на другой. В лицо его почтительно звали «отагасы», а за глаза — «Кусеу Кара»[39]. Все работали в одном забое, но друг друга знали еще мало: недавно приехали на промысел.
— Что зря жаловаться, мы ведь приехали сюда по доброй воле работать, а не чай пить, — сказал один из кайловщиков.
Но Кусеу Кара резко перебил его:
— Согласен хоть на сковородке жариться, только бы не переносить позора! Этот десятник Сейткали своими попреками меня до печенок прогрыз.
Молоденький рабочий, заикавшийся чуть ли не на каждом слове, беспокойно переводил свои карие навыкате глаза с одного товарища на другого. Набравшись смелости, он вмешался в разговор старших:
— С-с-сами виноваты. Только десятника умеем ругать. Вот если бы работали, как Ермек, т-тогда и десятник на задних лапках плясал бы перед нами.
Кусеу Кара ощетинился, словно еж:
— Не болтай, заика! Ишь, смолоду научился языком трепать! Ермек — старый рабочий. Его всегда будут возвышать, а нас — принижать.
Парень вскочил с места. Он густо побагровел, его большие глаза чуть не вылезли из орбит. От гнева он заикался еще сильнее и насилу выговорил:
— Т-т-ты, наверно, к-к-кулак!
— Довольно! — крикнул Хутжан. Громкий голос его эхом прокатился по шахте. — Кулак, кулак!.. За болтовню принялись. Беритесь-ка лучше за инструменты, отваливайте уголь!
Работа шла молча. Смена близилась к концу, но у Хутжана глубина вырубки породы не превышала сорока сантиметров. Этого было слишком мало. Хутжан досадовал: сегодня, как ни старались, бригада дала всего полнормы. Стыд ли его мучил, или в самом деле он плохо себя чувствовал, но, закончив подрубку, сказал:
— Отваливайте пласт сами. Я пойду. Недавно в борьбе мне повредили бедренную кость. Что-то она у меня разболелась.
Подрубить забой труднее, чем отвалить пласт. Кусеу Кара легко справился с отвалом. Оба тачечника вперегонки бросились отвозить уголь к бадье. Вероятно, Хутжан еще не успел дойти до дому, когда весь уголь небогатого отвала уже был подан к бадье.
Кусеу Кара заботливо сказал юноше:
— Ты, парень, иди! Я вижу, ты устал. Крепи мы тут вдвоем с Жумабаем поставим. Дождемся десятника, замерим выработку.
Паренек послушался и ушел. Оставшиеся двое принялись ставить крепи. Спустя несколько минут Кусеу Кара сказал своему молчаливому напарнику:
— Эй, Жумабай! Заработком интересуешься?
