Пока Жумабай собирался ответить, прошло немало времени. Сначала он развязал шнур, подтянул спадавшие овчинные штаны, завязал шнур потуже. Только проделав все это, он сказал:
— Понятно, каждый приехал, чтобы заработать.
— Хорош будет заработок от сорока-то сантиметров!
— Ничего не сделаешь. А что до меня — я сил не жалел.
— А ведь денежки лопатой можно загребать.
— Как же это? Научи, дорогой.
— А умеешь держать язык за зубами?
— Если бы не умел, не хранил бы в душе тайну нашего хазрета.
— Что за тайна?
— Этого не спрашивай, дорогой. Это у меня глубоко запрятано.
— А если так, то и ты у меня о заработке не спрашивай.
Этими словами Кусеу Кара привел в полное смятение Жумабая. Всегда смирный, как овечка, Жумабай действительно умел держать язык за зубами. «Тайну хазрета», хоть она и была самой обычной проделкой муллы, Жумабай считал важным событием. Раскрыть «тайну» казалось ему делом невозможным, клятвопреступлением. Но выпустить легкий заработок из рук тоже не хотелось. Как быть? Мучась этими противоречивыми мыслями, кроткий Жумабай не знал, на что решиться. От волнения у него даже пот на лбу выступил, он жестоко бранил себя за то, что сболтнул лишнее. Кусеу Кара сразу понял, что творится у него на душе, и сказал:
— Как хочешь. Пеняй на себя.
И здесь Жумабай не выдержал:
— Скажи, дорогой, а ты хозяин своему языку?
— Моя утроба живого верблюда вместит и не извергнет. Не бойся.
— Так и быть, скажу. Да будет угодно земле-матушке принять мои слова! — начал Жумабай свой рассказ суеверным заклинанием. — Слушай.
В нашем ауле жил один кулак, по имени Амантек. Сейчас его выслали…
На все воля божья, — этот человек, став богачом, взял себе вторую жену. Она была совсем молодая. Звали ее Бибижамал. Эта женщина была воплощением зла. Чуть что не по нраву, сейчас же прикидывается больной и знай себе твердит: «Вези меня к хазрету, пусть лечит молитвой». Родом она была из тех мест, где жил хазрет, и, должно быть, не раз лечилась его молитвами.
Однажды Амантек, взяв меня коноводом, повез молодую жену к хазрету, а жил он от нас на расстоянии суток пути. Для хазрета прихватили с собой жирную кобылицу.
Приехали… Жилая юрта хазрета стояла в ауле, а молитвенная юрта — отдельно, в стороне. В нее без омовения никто не входил. Народу собралось много: кто приехал с ночевкой, надеясь, что в течение ночи получит исцеление благодаря близости к хазрету, кто собирался лечиться молитвой, кто приехал за советом. Когда настала наша очередь, мы тоже вошли к хазрету.
Хазрет был человек средних лет, тучный, носил огромную чалму на голове. Говорил мало, но уж если открывал рот, то слово «аллах» не сходило с его уст. Сидел всегда с опущенной головой. Воля божья, — как только мы зашли и сели, он сразу спросил: «Кто ваш духовный наставник?» Амантек растерялся и сказал второпях: «Приехали просить вас о согласии быть нашим наставником». Хазрет тотчас накинул нам на шеи свой пояс, как это полагается в таких случаях, и зачислил нас в свои муриды[40]. Амантек отдал хазрету за это свой новый чапан. Бибижамал, сняв с пальца золотое кольцо, положила его перед ним, а я вручил святому складной ножичек — больше у меня ничего не было. После этого хазрет, пощупав пульс Бибижамал, сказал, что лечить ее надо целый месяц.
Амантек, конечно, не мог бросить свое хозяйство на такой долгий срок и остаться с женой. На следующий день он уехал в аул. Я остался обслуживать хазрета и Бибижамал. Хазрет лечил ее в уединенной юрте. Несколько раз в день я подавал им пищу.
Однажды случилась сильная жара. Тунлюк[41] юрты был закрыт. Я сидел у юрты, думал о своем заброшенном хозяйстве, о семье…
На все воля божья, — вдруг поднялся вихрь, такой сильный, что юрта перевернулась. Все, что делалось внутри, предстало перед моими глазами. Хазрет, неодетый, вскочил на ноги и твердил: «Где моя чалма, где моя чалма?» Бибижамал лежала в постели. Я кинулся хазрету на помощь. Воля божья… ну, чалма хазрета нашлась в постели Бибижамал…
С тех пор прошло много лет. Хазрет выслан как кулак, Бибижамал умерла… Да будет угодно земле-матушке принять мои слова! Только тебе одному я рассказал об этом.
Происшествие это, казавшееся Жумабаю исключительным, совсем не удивило Кусеу Кара. Усмехнувшись, он сказал:
— Да ты, как я погляжу, крепок на тайну. Теперь я тебе покажу, что обещал.
Кусеу Кара поднялся с места и, подойдя к одной из крепежных стоек, стер рукавом еле заметную отметку, сделанную на ней карандашом, а на другой стойке провел такую же черточку. Жумабай стоял, разинув рот, ничего не понимая.
— Теперь наша выработка с сорока сантиметров выросла до одного метра, — сказал Кусеу Кара, хихикнув.
Этот жульнический прием не сразу дошел до сознания Жумабая.
