— Лодырь этот Бондаренко! Летун!
— Пьяница!
Эти голоса, шедшие из полутемного помещения, все крепчали и напоминали теперь бушевание весенней реки в ветреную ночь. Лапшин высоко поднял свою увесистую руку, чтобы успокоить людей.
Кто-то сидевший в дальнем углу по-своему понял Лапшина.
— В самом деле, чего загудели? Не глаз же он ему выбил!
— Кого это задело за живое? — жестко спросил Лапшин, встав с места и вглядываясь в угол. — Если хочешь говорить, выходи к столу, посмотрим на тебя.
Защитник Бондаренко так и не осмелился выйти. Все недружелюбно обернулись назад, разыскивая глазами этого человека. Встал слесарь — дед Иван Потапов, седой, морщинистый, с пожелтевшей от табачного дыма бородой. Старик редко посещал собрания, не любил выступать. Сейчас он медленно приблизился к столу.
Уставившись старческими глазами на Бондаренко, он поднял указательный палец.
— Ты, парень, смотри!.. Зачем тронул Жумабая? Я всю свою жизнь провел здесь, в Караганде, среди казахов. Мне мизинцем никто не погрозил… Я работал у Немкова, у Рязанова, у англичан жил впроголодь. Когда приходилось слишком туго, отправлялся в аул и там отъедался вдоволь. Здесь отзывчивый, щедрый народ живет. Калжан — мой покойный тамыр, что значит по-нашему друг навечно, — когда у него родился сын, пригласил меня к себе и подарил телку. Давно это было, а до сих пор не могу забыть. Потомки этой телки у меня и посейчас не перевелись. Сено я тоже всегда брал у казахов… И в работе они ничуть не хуже тебя, братец… Разве кайловщики Каримжан, Смаил, Жармагамбет, Ермек, Спан не равны лучшим донбассовским шахтерам? У них кулак посильнее, чем твой. Они избили в свое время англичанина Холла и урядника Кудрина. Не касайся чести народа. Наша общая дружба — это народная честь. Не плюй на хлеб-соль народа, будешь проклят. Старую темноту надо изживать. Здесь, в Караганде, много случалось драк. Англичане, подрядчики, торговцы, кулаки, бывало, напоят молодчиков вроде тебя, натравят друг на друга, смотрят, потешаются. Время это не вернется… Кто тебя натравил, Бондаренко? Скажешь правду — может, Жумабай и простит тебя. Тогда и мы простим.
Дед Иван взмахнул напоследок рукой и сел на свое место.
— Кто еще будет говорить? — спросил председатель.
На этом суде не было ни прокурора, ни защитника. Это был товарищеский суд, рабочий суд. Дело решали сообща. Суд опирался на классовое сознание рабочих, на традиции коллектива. На Бондаренко это произвело большое впечатление, как если бы его судили в народном суде. Вначале он с надеждой поднимал взгляд на выступавших. Но никто не заступился за него. Все только порицали. Последнюю надежду он возлагал на члена суда, слесаря Антона Левченко, своего соседа по жилью. Вот и Антон взял слово. Бондаренко приободрился.
— Только теперь я по-настоящему узнал своего соседа, — начал Антон и, по привычке зажмурив глаза, повел шеей. — Тошно мне стало глядеть на него! И откуда взялись у него эти оскорбительные слова? Думаю, кулаки его подучили. Это они стараются разжечь национальную вражду. А парень подыграл им. Слушай, Бондаренко! С этой минуты решай — будешь с нами, со своими, или с кулачьем пойдешь? Нет, не смотри так на меня. Работаем мы вместе, вроде товарищ ты мне, но это твое хулиганство — конец нашей дружбе.
Каждое слово Антона впивалось в Бондаренко как иголка. Он стоял, склонив голову и опустив плечи. Но все-таки он был еще далек от того, чтобы сказать: «Ошибся, простите». А ведь рабочие именно этого ждали от него.
Выступил механик Козлов. Умный старик до поры сидел молча, зорко наблюдал за ходом дела. Теперь он неторопливо разъяснял обвиняемому да и суду подлинный смысл происшествия.
— Это собрание — суд совести и дело самих рабочих. Никто другой не может вмешиваться. Я тоже из рабочих, но сейчас хочу высказать свое мнение, как один из руководителей производства. Товарищеский суд хоть и не по Кодексу законов судит, а с его мнением приходится считаться — это мнение рабочего коллектива. Решение нашего суда будут уважать не только руководители производства, но и народный суд. Что скажет товарищеский суд? Снизит ли Бондаренко в должности, объявит ли ему строгий выговор или же уволит с работы и передаст дело прокурору, — я со всем соглашусь. Если же Бондаренко чистосердечно признает свою вину и суд, учтя его семейное положение, найдет возможным ограничиться данным разбором — я и с этим буду согласен.
— Обвиняемый все еще стоит на своем. Пожалуй, придется поступить с ним строже, — сказал Лапшин. Он повернулся к Бондаренко: — Скажите, может быть, вас действительно кто-нибудь подучил?
Бондаренко озирался по сторонам, словно отыскивая, на кого указать. Но так и не назвал никого. И вдруг заплакал.
— Чего еще от меня требуют? Неужели этого позора мало? Если еще раз случится со мной такое, еще жестче меня накажите. У меня трое маленьких детей. Пожалейте! Прости, Жумабай. На, ударь! — он подошел к Жумабаю и опустил голову.
Жумабай вскочил, из глаз у него тоже брызнули слезы. Он торопливо заговорил:
