— Давно ушел бы, не отпускает! Я ему должен, — ответил чабан и долго рассказывал о том, как влез в долги. У отца он единственный сын. С десяти лет начал батрачить. Горбатая мать и больной отец состарились, семья кормилась молоком одной коровы. Когда умерла мать, заняли у Тубета овцу с условием отдать своего телка, когда корова перестанет доиться. Но теленка съели волки, а корову угнали воры. И у сироты ничего не осталось, чтобы рассчитаться с долгами. Из года в год долг стал расти. Не успел рассчитаться, сразу через полгода хозяин уже требует шестимесячного ягненка, не отдашь, через год он уже потребует барана. Так всегда. Не отдашь теленка, через год требует бычка, не отдашь бычка — вола. Вот уже десять лет бесплатно трудится чабан на Тубета и все еще не рассчитался. Тубет для него все — и хозяин и бог. Однако и такой кроткий чабан спутался с его женой. Понимает ли он или не понимает, какая в этом опасность для его жизни? Почему он сошелся с байбише? А может быть, для бедняжки связь с байбише — единственная отрада в жизни?
Когда Сарыбала повернул коня на дорогу, пастух стал его умолять:
— Браток, держи язык за зубами, иначе он меня убьет.
Сарыбала пустил коня галопом. Хотелось побыть одному. Но одиночество не избавило его от тягостных мыслей, навеянных тем, что пришлось увидеть и услышать только что: «Тубета как огня боятся и жены его, и пастух. Но тем не менее все они исподтишка унижают его, издеваются над ним».
Солнце зашло, стало темнеть. В безлюдной тихой степи показалась наконец одинокая юрта. «Как она попала сюда? Почему так далеко от других?»
Сарыбала завернул к юрте. Кто бы там ни был, ночевать больше негде. Навстречу с лаем выбежала желтая сука, а вслед за ней из юрты появился чернобородый мужчина и тоже бросился навстречу всаднику, размахивая на бегу руками:
— Не подходи! Стой, не приближайся!
Сарыбала придержал коня, и чернобородый остановился поодаль.
— Отагасы, почему вы не разрешаете подъехать?
— Нельзя, дорогой, аул перекочевал, оставили нас одних. Наши дети болеют черной оспой. Трое умерли, а двое лежат в постели с матерью. Ничего нет на свете хуже одиночества.
— Какая-нибудь помощь вам нужна?
— Спасибо, сынок, ничего не нужно. На все божья воля, а я потерплю. Лишь бы народ жил. Не подходи, дорогой, близко, можешь заразиться…
Недалеко от юрты чернели три свежевырытые могилы. Чуть поодаль паслось около десятка коз, две коровы с телятами и лошадь. Из юрты доносился неприятный запах. Услышав жалобный зов, хозяин пошел к юрте. Желтая сука пошла за ним следом…
«Если бы этот несчастный был главой рода или баем, разве оставили бы его одного в степи? Что это за люди, не сумевшие оказать помощь сородичу. Бессильны они или безжалостны?» — думал Сарыбала.
Сколько сегодня встреч и впечатлений для юной души! Утром, когда выезжал из аула, отец говорил об одном. Дядя Яхия и дядя Мухай говорили о другом. Ссора в ауле Тубета, разговор с чабаном и этот жалкий казах, оставленный в одинокой юрте…
Как объяснить, отчего все это происходит, и можно ли думать, что когда-нибудь будет иначе?
Солнце скрылось за горизонтом, закат запылал пожаром. Потянулись незнакомые места, аулы. Куда вынесет его конь, где придется ночевать? Несется белый упорно, стремительно. Всадник думает о том, что видел, что слышал, и дивится разнообразию и сложности степной жизни…
Аулы одного из ответвлений рода тока — тунгатар расположились на джайляу в четырехстах километрах от Акмолинска, уездного центра. Это богатые аулы. На обширном пастбище скота видимо-невидимо. После тяжелого, печальной памяти года Свиньи вот уже почти десять лет не было в этом крае бескормицы. Луга зеленые, скот упитанный, люди веселые. Хоть и далеко от кочевки до города, но развлечений здесь много, шумное веселье не утихает.
Возле большой белой юрты Кулмагамбета, самого влиятельного из биев в Тунгатаре, собралась толпа. В ожидании новостей люди смотрят на Кулмагамбета, а Кулмагамбет на Аубакира и Гутермахера. Важные гости растянулись на почетном месте в белой юрте. Было объявлено, что волость Сартау должна сдать советской власти двадцать тысяч овец. Кулмагамбет якобы договорился с уполномоченными снизить налог до пятнадцати тысяч. Овцы распределялись сейчас между аульными правителями.
— Боже мой, Ауке, — обратился довольный Гутермахер к Аубакиру. — Без вас я не получил бы от этих людей даже паршивого козленка! Теперь упродком, надо полагать, снимет меня с коня с высочайшим почтением.
В ответ Аубакир неудовлетворенно вздохнул.
