Берег становился однотонно серым, белел еще только припай у его краев. Горели все так же огни в домиках, в небо тянулись дымки из труб. Хорошая была эта картина теплого человеческого жилья. И не захотелось вдруг уходить от него, тоскливо стало. Стыдно признаться, ребята, но ведь вы на то и друзья мне, чтобы знать все. Не вам ли я дал с самого начала слово рассказать кое о чем? Так что же я буду лукавить перед вами, когда знаю вас как хороших парней. Так ли я говорю? Ну, правильно! Слушайте дальше. Особенно не по себе мне стало, когда оторвал я глаза от земли и взглянул вверх. Над всем, что мне было видно: над берегом, домиками, деревьями, сопками, насколько хватало глаз, висело ясное утреннее небо. И такое оно было далекое и холодное, что если бы были на мне две шубы и меховая ушанка, все равно бы холод добрался до моих костей. Точно плыл я не в море, а в безвоздушном пространстве. До жути безразличным к нашим земным движениям было небо в то утро. На этом ясном небе хорошо виднелась побледневшая к рассвету ущербная луна и еще какая-то, кто ее знает, звезда. И так они оттуда выпирали, что глаз невольно на них останавливался и замирал. Без звука, неподвижно, не мигая, упиралась луна своими гляделками в нашу лодку, и стал я, ребята, рассуждать, да чудно так, что вот, мол, провались сейчас наша стальная рыбина под лед, так же будет светить это белесое пятно, или выпрыгни наша лодка, как лосось, из воды, все равно наверху ничего не изменится. Будет там так же, как и тысячу лет назад. И холодно стало на душе от того, что вот мы, люди, плывем в серьезный поход, на берегу наши товарищи баню достраивают, огоньки еще в домах горят, а ей, этой бледной лунной фигуре, все равно, хоть бы этого и не было. Знай себе крутится миллион лет вокруг земли, и нет ей на это больше судьи! В общем, спас меня от таких рассуждений старший помощник. Как крикнет он над моим ухом:
– А что вы здесь делаете, товарищ кок?
– Вот, – говорю, – какао ящик…
А сам по трапу скорее вниз. «Ну-ну, – думаю, – произошло событие!» В камбузе принялся задела. У нас, у коков, свои обычаи: пока лодка под дизелями идет, в камбузе кипит работа. Как только ушли под воду – стоп машина – электрическая печка выключается и «на малый ход» себя переводишь. Я, как влетел в камбуз, так сразу и бросил размышлять о красотах природы. Вся лунная блажь быстро из головы вылетела. Нужно было варить борщ. Толчки и шуршание льда о корпус лодки прекратились, мы шли уже чистой водой. Часа через два после этого в лодке раздались звонки и утихли дизеля. Очевидно, мы уже давно вышли из бухты и подходили к пограничной зоне.
Предстояло погружение, у меня к этому моменту как раз с обедом все уже было улажено, и я сбавил свой «ход».
Коки, ребята, меньше всех в лодке ощущают погружение под воду. Они ведь не стоят у перископа, или у глубиномера. Открывать кингстоны тоже не их обязанность. И скажу вам, не рисуясь, друзья, что и первое и последнее погружение одинаково никакого не производило на меня впечатления. Чувствуешь только, что как-то особенно спокойно колеблется пол под ногами то в одну сторону, то в другую. То корма поднимется, то нос. Это в то время, когда уравновешивают балласт в цистернах. Да слышно еще в самом начале, как вода с шумом бьет в камеры. И больше никаких впечатлений. Вот вам в этом мое честное слово. Правда, если задуматься, что под тобой и над тобой вода, тем более океан, у иного и выступит от этого на лбу холодный пот. Но потом ничего, привыкает. Как увидишь, что командир ходит словно у себя в квартире, в кителе, волосы ежиком, ну и вся печаль сразу проходит. Да ты брось это мне, Степа, говорить: – «ой ли» Пустое это слово. Уж коли говорю тебе я, так знай, что это правда! Стал бы я срамить свое имя какой-нибудь чепухой. К тому же и перебиваешь зря, ход мыслей только останавливаешь. Правильно ли я говорю, ребята? Ну и баста!
На четвертые сутки похода случилось у нас одно событие, которое может быть и осталось бы без последствий, если бы знал о нем один я. Мне так это сначала и показалось. «Вот, – думаю, – открыл я тайну Вани Калашникова. Ну и историйка!» А случилось все таким образом. Чтобы вы лучше представили себе этого Калашникова, придется мне описать его наружность. Был он из себя, ребята, костистый, сутулый парень. Роста среднего, волосы имел не то что черные, а скорее коричневые, каштановые. Лицо в веснушках. Этого добра у него особенно много было на плечах и на спине. Точно латунными опилками кто-то его осыпал. Глаза у него были ярко голубые и глубокие. И вот что я вам скажу, братки: правильно в народе считают, что глаза это к душе ключ. Верно это! Были у Калашникова глаза такие грустные, что всегда казалось мне, есть у него на душе какая-то печаль. Недуг ли какой у него был, или любил он кого без ответа – не знал я. Так и не узнал бы, если бы не попал вместе с ним во флот. Вот каков был он, этот наш Калашников!
