Всплыли мы раз ночью на поверхность. Время самое подходящее: темень, ни зги не видно. Крышки с люков долой – больше воздуху! Дизель вовсю крутит – аккумуляторы заряжает. Команда в это время, кто от вахты свободен, на прогулку выходит. И чудно же: ночь, кругом тишина, если шторма нет, покой, а у нас, в нашей посудине, жизнь ключом бьет. Когда слишком долго плывешь по воде, то кажется уже, что весь мир это и есть только один сплошной океан, а суша это только и есть наша подводная лодка… И нет ей подобной на всем свете, и думаешь тогда, что ты так в ней и родился, так и воспитывался, жил, так и умрешь. Ну, а в ту ночь был на море шторм. Небольшой штормик-то, но в Японском море и такой много беды может натворить. Море огромное, глубины большие, вот вода и гуляет, бьет волной по всем четырем сторонам. На лодке я первым в тот раз узнал, сколько стоит «фунт лиха». Как только продули балласт и лодка всплыла, кинуло ее сразу же слева направо и почти завалило набок. У меня в камбузе все полетело в сторону. Гром, звон, бачек с треском опрокинулся. Хотелось мне тогда от такой обиды бежать, куда глаза глядят. Но пришлось ограничиться только тем, что поднялся я в рубку подышать свежим воздухом. А тут и Ваня Калашников покурить вышел. Вылез он на палубу. Вижу, зажегся огонек. Калашников его рукавом прикрывает, потом, держась за леер, сделал шага два к носу. А я в рубке остался:
– Хороша погодка, Калашников? – кричу ему.
– Что ты там говоришь? – спрашивает он.
– Погодка подходящая для прогулки, – кричу опять.
Но Ваня ответить не успел. Лодку подбросило и снова завалило набок. А через весь нос огромная волна прокатилась. «Ой, пропал, – думаю, – Ваня, смыло парня». Нет, гляжу, Калашников на месте. Руки только скрючились у него, слишком он напряженно за леер уцепился. Потом повернулся он и к рубке быстро-быстро засеменил, не выпуская из рук веревки. А я ему ладонь навстречу протягиваю:
– Иди, – говорю, – быстро!
А он и не замечает моей руки. Сам лезет, только ноги его, словно у мухи на липкой бумаге, как-то странно волочатся. Влез. Мокрый весь, до нитки. А старший помощник – он тут же в рубке стоял, – говорит ему:
– Оморячился, Калашников! Ну, это ничего. Давно, брат, пора было. Давно. Теперь ты уже настоящий моряк, без подделки.
Старший помощник-то шутит, ему не видно за своими делами, во что превратился мой Ваня. А я-то с самого начала за ним наблюдал. Вижу, не выдержал Калашников мужской марки так, как это полагалось бы. Случилось с ним, ребята, непредвиденное несчастье. Окатило его, а он и сдал! И насколько все это серьезно было, догадался я лишь впоследствии. Полез он в люк в самом невыгодном для себя виде. Руки дрожат, чуть ли не за воздух парень хватается. И как это он только по трапу сумел спуститься – до сих пор загадка для меня. Глаза расширены и какие-то бесцветные они у него сделались. Это мне было очень хорошо видно, так как свет из люка, когда он нагнулся над ним, осветил его лицо. Сполз он вниз и скрылся у себя в отсеке. Вы не смейтесь, ребята, – это не для смеха все так получилось. Вот вам честное слово, случаются такие моменты, особенно в нашем деле, что будь ты тут кто хочешь, хоть дурак, хоть умный, имей даже семь пядей во лбу и сердце льва, – все равно станешь ты на это время вроде как мокрица. Я-то уж таких знавал парней, что на смерть в любую минуту готовы идти, на самую злую смерть. И умереть они смогут по-настоящему, как герои из героев. А ведь и они трусят. Вот оно какое дело-то, ребята. Не люблю я поэтому слова «струсил». Оскорбительное оно, нет в нем, по-моему, истинного человеческого смысла. В таких случаях лучше сказать: «Не вошел парень в форму», или «потерял форму». Эти слова куда справедливее. Правда, есть такие парни, которые всю жизнь не могут «войти в форму». Мне рассказывал однажды кто-то, как один браток от артиллерийского выстрела, как услыхал его, так и сел на землю. Ему в бой идти надо, а он словно каша гречневая, весь по крупинкам от испуга разваливается. Вы, конечно, скажете – вот таких-то и следует называть трусами. Нечего, мол, им за нашими спинами мараться. А я вам прямо скажу: лечить таких парней надо! Лечить, потому что это у них, все равно, что болезнь. И опять вы мне ответ дадите: где, мол, найти время в бою на это лечение? А я вам скажу: нашел же наш командир такое время. И кого лечил-то он? Самого Ваню Калашникова, потому что оказался, ребята, Ванюша тем самым парнем, который всю жизнь способен «быть не в форме».
Спустился я в ту ночь к себе в камбуз расстроенный. «Ну-ну – думаю, – произошло событие!» И особенно досадовал я на то, что как это я еще раньше на кирпичном заводе не замечал Ванюшкиной дряблости. А ведь был он мне другом и таким же вот неплохим парнем, как и вы.
