Алексей Федорович, купив билет, быстро прошел на платформу. Ему некого было ждать, и он поспешил занять сидячее место в поезде. «Вот что делает погода. Даже в такой ранний час, и то всех выгоняет за город. Что же будет днем?» – проходя по вагону и выбирая место, думал Карташов. Но так как вагон заполнялся очень быстро, а Алексей Федорович слишком привередливо выбирал себе скамеечку поудобней, – чтобы и не на солнечной стороне, да не против движения поезда, – то он чуть не остался стоять. Пришлось ему броситься куда попало и сесть на скамью как раз против движения электрички и на солнечной стороне. «Неважное начало», – решил он. Пронесли мороженое. Карташов купил себе порцию. Пассажиров в вагон набивалось все больше и больше. Люди становились между лавочек. Духота усиливалась. Наконец, прогудела сирена, и электричка оторвалась от платформы. Замелькали многочисленные станционные пути, пригородные постройки, большие рекламные плакаты, установленные на крепких столбах за шоссейной дорогой, идущей параллельно железнодорожным путям.
Кончив есть мороженое, Алексей Федорович оглядел соседей. В их проходе никто не стоял, потому что сидящий рядом с ним тучный мужчина в поношенном, кремового цвета, костюме, расположился так, что его колени почти касались противоположной скамейки. Между ног он держал, поставив на пол, длинный сверток, обернутый в газеты и обвязанный веревками. Это была солидная баррикада, которую не решались взять даже самые решительные пассажиры.
Напротив Карташова, с краю скамьи сидели, тесно прижавшись друг другу, две девушки. Он посмотрел на них совершенно машинально, стараясь придать взгляду сосредоточенность, которая, по его мнению, производила сильное впечатление на женщин. Девушки нерешительно встретили его взгляд, потом переглянулись, как бы стараясь угадать, на кого из них он смотрит, и затем разом поправили свои прически. Одна из них что-то шепнула другой, и Карташов увидел, как они украдкой взглянули на его щеку. Там был шрам. И ему сделалось скучно. Он уже наперед знал, что девушки на его счет думают. Он отвернулся и стал глядеть в окно, не обращая внимания уже на других пассажиров, сидящих на той скамейке. «Вот это-то и есть суета… Нечистоплотность, – подумал он. Ну, мало ли на свете хорошеньких женщин? И неужели с каждой из них нужно обязательно стараться пофлиртовать? Вот, например, эти девушки. И с ними тоже?.. Фу, как это гадко». Алексей Федорович словно выговаривал это жестким голосом какому-то шалопаю, которого он, Карташов, уличал в безнравственном поступке. А спустя минуту он подумал, что ничего, собственно, гадкого нет в том, что мужчины поглядывают на женщин, а те на мужчин. Вот только ему-то уже следует вести себя скромнее! Он почувствовал, что приедет к Юлии Александровне в очень скверном настроении. Сознание неправильности своего поведения бесило его. Ему казалось, что он безнравственный, развращенный человек, не умеющий даже искренно раскаиваться. Вся прошедшая ночь, со всеми ее мыслями и настроениями, возникла опять перед ним, как будто и не было сейчас ни электрички, ни мелькающих в окошке дач и телеграфных столбов. Все сводилось к одному и тому же…
Тут-то, наконец, Алексей Федорович и разглядел, отвернувшись от окошка, двух остальных пассажиров, сидящих на противоположной скамейке, рядом с девушками. На них уже давно следовало обратить внимание. Это была презабавная пара. Она – пожилая, но еще бодрая блондинка, с ярко накрашенными чувственными губами. Белки ее синих глаз отливали голубизной, но к уголкам у них виднелись красные жилки. Она заметно старела, хотя видно и противилась этому из всех сил. Ее спутник тоже был немолод. Он принадлежал к таким людям, к которым более всего применима в какой-то мере поговорка: «Седина в бороду, а бес в ребро». Седина была особенно заметна на его небритых, очевидно, целую пятидневку щеках и подбородке. А вселившийся в него бес был так же ясно различим невооруженным глазом. Интеллигентное и умное лицо этого человека все время изменялось под влиянием самых различных гримас. То он изображал спящего, то глухого, когда к нему обращалась его спутница, то брезгливого человека, рассматривающего грязь на оконной раме. И все это он проделывал с еле уловимой улыбочкой шута, намеренно разыгрывающего свои фокусы. Казалось, что нет для него никаких посторонних в вагоне людей. Он зевал, шумно раскрывая рот, протягивал своей спутнице руку, похлопывал ее по локтю, закрывал глаза и потом с испугом привскакивал на месте и говорил:
– Ах, да…
Она журила его и говорила при этом:
– Ну, перестань, перестань уже. Довольно.
