Карташов записал что-то в записную книжку, что и сам не понял. Он даже не слышал, что ему сказал контролер. Потом, как только поезд подошел к следующей станции, он стремительно выскочил из вагона на платформу и побежал в кассу брать обратный билет. Он обалдело взял билет до Москвы, как будто бы собирался ехать жаловаться к самому наркому, в Наркомат путей сообщения…
До прихода электрички Алексей Федорович вдоволь нашагался по платформе. Он страшно ругал себя за всю эту дикую шумиху с контролером. Он казался себе неумным и вздорным человеком, осложняющим свою жизнь нелепейшими историями. Ему вдруг захотелось совершить что-нибудь такое, разумное, после которого можно было говорить себе: «Ну вот, а ты все ругаешь себя. Ведь все идет отлично, старина…» Ему захотелось спокойствия и такого обычного, но необходимого, очень теплого и простого участия к себе. «Нет, нет, я все-таки недостоин жалости ни с чьей стороны. Я сам во всем виноват», – подумал он, спустя несколько секунд. И тут же немножко лицемерно сам пожалел себя, как падшего, низко падшего человека.
Подошла электричка. Карташов вошел в вагон, но внутрь не прошел и остался в тамбуре. Мелькнула перед ним зеленца кустов. Деревья отпрыгнули назад. Проскочили почерневшие пни и стволы обгорелых елей – здесь недавно чуть не вспыхнул большой лесной пожар. И вот уже опять белая станция с написанным над главным входом вязью названием: Софрино. Может быть дальше ехать, билет действителен? Нет!..
Карташов выпрыгнул из вагона и разорвал тут же билет. Он прошел по знакомой платформе, огляделся, не видно ли кого, и сошел по ступенькам на землю. Солнце уже очень сильно припекало. Дачники частью ушли в лес, к реке, или полулежали неподвижно в креслах на террасах, занавешанных полотняными суровыми занавесями. Карташов шел тихо, по дорожке, направляясь к своей даче. Он старался ни о чем не думать, и была в нем странная, щемящая внутренности, пустота ожидания. Он ждал, как его встретят здесь. Но вдруг ошеломляющая мысль вернула его к более острому восприятию жизни. Он подумал, что Варвара Николаевна, под влиянием его вероломного ответа по телефону, взяла да и уехала сегодня утром в Москву. И так как это действительно могло быть правдой, – ничто ведь не мешало ей это сделать, – Алексей Федорович испугался и ускорил шаги.
Пот выступал у него на лбу, когда он наконец увидел усадьбу дачи, которую они снимали. И – о, радость! – Карташов увидел у калитки Варвару Николаевну с сыном. Она не видела мужа, потому что стояла, наклонившись над Юриком, и поправляла ему панаму, сбившуюся на бок. Оба – и мать и сын – были в белом. Зеленые кусты акации подчеркивали белизну их костюмов. «Дурак, – подумал Карташов, – ты же недостоин и мизинца этой женщины. Гадкий пошленький человечек». Ему казалось, что он упадет от горя, если жена его встретит холодно.
Варвара Николаевна, увидав мужа, растерялась. Она уже с ночи приготовила и прорепетировала все слова, которые необходимо было бросить в лицо изменнику и предателю. Теперь он был перед нею, и ей предстояло высказать то, что она так детально продумала. Алексей Федорович подходил к ней. И насколько быстро передвигался он за сто-двести шагов отсюда, настолько медленно шел теперь. Она встретилась с его глазами и все тщательно приготовленное и обдуманное – слова, фразы, речь – все это выпорхнуло из ее головы. Она, сжав руку в кулак, прижала ее испуганно к груди, точно сердце ее тоже вот-вот должно было выскочить наружу. Варвара Николаевна увидела в глазах мужа робкое ожиданье и тревогу очень набедокурившего человека, страдающего от этого и желающего искупить свою вину. Она увидела у него в зрачках такую же тень испуга, какую видела вчера у себя, в зеркале, после того, как пришла с почты. И слова, горькие слова так и не сорвались с ее губ…
