Но как-то вяло произносила она эти слова. Она искренно потешалась над его ужимками. Очевидно, за всеми, такими весьма необоснованными выходками этого чудака, скрывался какой-то особый тайный смысл, понятный только им двоим. Алексей Федорович с удивлением наблюдал за этой парой и, когда его глаза встречались с глазами одного из них, он тотчас же начинал глядеть в окошко, боясь их смутить. Но пара ничуть не смущалась. Потом Карташов опять принимался за свои наблюдения. На них обоих были надеты одинаковые, красиво вышитые дорогие тюбетейки. «Что за чертовщина – подумал Карташов, – видимо серьезные люди, и вдруг такое мальчишество. Кто они такие?» Через некоторое время из скупого их разговора он понял, что они принадлежат к миру артистов. Но это уже было для него неважно, потому что его поразило и заинтересовало совсем другое. Алексею Федоровичу вдруг показалось, что ему удалось угадать сущность этой пары, для которой не существовало ничьих любопытных взглядов. Они, как видно, жили уж так давно друг с другом вместе и так хорошо знали друг друга, что со временем у них появился даже свой, только им понятный язык, состоящий из полунамеков, кивков, взглядов и улыбок. Это был уже предел понимания человека человеком. У мужчины был, по всей вероятности, оригинальный ум. Карташову удалось однажды поймать взгляд его серьезных, серых, с еле уловимой смешинкой, глаз. И спутница мужчины в тюбетейке ценила, очевидно, в нем этот ум. Она с наслаждением наблюдала за каскадом немых шуток, подтруниванием над всем тем, что попадалось под острый взгляд его, когда электричка останавливалась на одной из станций или пролетала мимо очень оживленных, несмотря на утро, дачных мест. И мужчина в тюбетейке понимал, что его ценят. Вот почему иногда, как бы в ответ на ее ободряющую и вместе с тем предостерегающую от излишних комичных движений улыбку, он брал ее за руку и с благодарностью целовал. В этот момент он совсем не был похож на шута. Это был уже мужчина, не чающий души в своей дорогой, близкой ему спутнице. Оба полны были своего собственного понимания жизни и того внутреннего юмора, который помогает переносить любые трудности и несчастья, а главное, дает возможность посматривать иногда на себя с критической стороны и видеть свои смешные стороны.
Когда сидящий рядом с Карташовым толстяк, вдруг поперхнувшись от долгого молчания, обратился к мужчине в тюбетейке, желая узнать, который час, то Карташов увидел, как у женщины уже заранее дрогнули от улыбки губы. Ее же спутник, посмотрев на свои часы, вежливо ответил на вопрос толстяка, но с такой многозначительной интонацией, что и Алексей Федорович чуть улыбнулся. Казалось, что мужчина в тюбетейке подчеркнул, как, мол, это смешно: голос толстяка, словно выскочившая пробка из пивной бочки, и я, небритый кривляка и шутник, вежливо отвечающий ему тоненьким официальным голоском. Мир новых ощущений и понятий распахнулся перед Карташовым. Словно и не было оснований видеть все в смешном виде, а вместе с тем все вдруг оказывалось смешным. Алексей Федорович попробовал и о себе подумать с этой новой стороны. И сейчас же был принужден отвернуться к окошку, чтобы скрыть улыбку. Действительно, комичного было много. Взять хотя бы вчерашний день. Каким смешным простаком он выглядел утром при разговоре с женой по телефону. Но еще смешнее был после работы. Вся эта встреча с Костей, желание от него избавиться и все последующие события и бессонница с прислушиванием к просыпающемуся огромному дому. Это все стоило того, чтобы над ним можно было посмеяться! Алексей Федорович прижался лбом к стеклу и закусил от смеха губу. В это время он и увидел дачи Мамонтовки. Блеснула река Уча. Поезд остановился. Приехал!
– Мамонтовка! Следующая станция Пушкино! – выкрикнула на площадке девушка-проводник Алексей Федорович спешно поднялся, протиснулся к середине вагона, цепляясь ногами за колени тучного гражданина и девушек. Рванулся через проход между рядами скамеек и застрял в щели, образуемой спинами двух празднично одетых женщин. Он не решился толкнуть их слишком сильно, замешкался и понял, что опоздал. Электричка дрогнула и покатила вперед.
Но Карташов, к своему удивлению, не почувствовал досады по этому поводу. «Ну и хорошо. Поеду дальше», – появилась у него мысль. И так как Карташов отлично знал, что дальше через несколько остановок будет Софрино, то он занялся рассуждением, куда же, в конце концов, надлежит ему вперед попасть – в Софрино или в Мамонтовку? Им овладело некоторое безразличие к тому, что произойдет. Туда или туда? Да не все ли равно? Так он проехал станцию Пушкино, Завет Ильича, и только подъезжая к станции Правда, решил, что все же нужно выдержать характер и выполнить первоначальное решение, то есть сойти и вернуться на встречной электричке в Мамонтовку Он двинулся к выходу.
