Абдул, правду сказать, не относился к людям, которых можно назвать вполне почтенными; несмотря на возраст и богатство, он не пользовался доброй славой. Он пил вино всякий раз, когда ему предоставлялась такая возможность, он принимал пищу днем во время Рамадана, как только у него разыгрывался аппетит, ставя ни во что священные предписания, кроме того, у него, как полагали, был дурной глаз, а в последнее время он связался с неким Ахметом, который был известен как практикующий Черную Магию, и подозревался в еще более худшем преступлении - а именно ограблении тел недавно умерших. Ибо в Египте, в то время как ограбление тел древних царей и священников считается делом вполне благопристойным и за право заниматься им многие научные сообщества соперничают друг с другом, ограбление трупов ваших современников приравнивается к убийству собаки.
Мухамед, вскоре сменивший посыпание пеплом головы на более естественный способ выражения скорби, который заключался в том, чтобы грызть ногти, сообщил нам по секрету, что подозревает Ахмета, будто бы тот выведал у его отца, где тот прячет деньги; но, по выражению лица Ахмета, когда его пациент, попытавшись что-то произнести, вдруг умолк навеки, понял, что его подозрения беспочвенны, и присоединился к тем, которые, зная характер усопшего, испытывали нечто вроде досады от того, что даже такому видавшему виды типу ничего не удалось узнать о столь важном факте.
Итак, Абдул умер и был похоронен, а мы отправились на поминальную трапезу, где съели жареного мяса более, чем это следовало бы для пяти часов пополудни в июне, а потому я и Уэстон, отказавшись от обеда, вернулись в дом после прогулки по пустыне и разговорились с Мухамедом, сыном Абдула, и Хусейном, младшим внуком Абдула, молодым человеком лет двадцати, который являлся одновременно нашим камердинером, поваром и горничной, и они поведали нам о деньгах, которые вроде бы как имелись и вроде бы как не имелись, а также несколько скандальных историй об Ахмете и его слабости к кладбищам. Они пили кофе и курили, ибо, хотя Хусейн и был нашим слугой, в тот день мы были гостями его отца, а вскоре после того, как они ушли, пришел Махмуд.
Махмуд, который, по его собственным словам, полагал, что ему двенадцать лет, но наверняка этого не знал, был кухаркой, грумом и садовником одновременно, и обладал в высшей степени некими оккультными способностями, нечто вроде ясновидения. Уэстон, являющийся членом Общества по изучению психических феноменов, и трагедией всей жизни которого было разоблачение мошенничества миссис Блант, объявившей себя медиумом, считал, что Махмуд умеет читать мысли; он сделал записи о некоторых случаях, которые впоследствии могут вызвать интерес. Чтение мыслей, впрочем, на мой взгляд, не способно полностью объяснить случившееся вскоре после похорон Абдула, и я склонен скорее приписать его способностям Махмуда к белой магии (в широком смысле), или же к простой случайности (в еще более широком), что можно применить для объяснения любого странного происшествия, рассмотренного в отдельности. Метод, применяемый Махмудом для использования сил белой магии, чрезвычайно прост; многим он известен под названием чернильного зеркала и заключается в следующем.
В ладони Махмуда наливается немного чернил, но, поскольку мы испытывали в них недостаток в связи с тем, что лодка из Каира, в которой среди прочего везли и канцтовары, села где-то по дороге на мель, то идеальной заменой чернилам оказался кусочек черной американской ткани, около дюйма в диаметре. Он впивается в него глазами. Минут через пять-десять обезьянье выражение сходит с его лица, широко открытые глаза фиксируются на ткани, мышцы лица словно деревенеют, и он начинает рассказывать о тех любопытных вещах, которые видит. Пока чернила или ткань не будут удалены, он остается все в том же положении, не отклонившись ни на волос. Потом он поднимает взгляд и говорит: "KhahАs", что означает "Совершилось".