– Жён-то у тебя, как в стручке гороху. Наверно, от лишней хотел избавиться, потому и подсунул.
– Жён много... всех кормлю, – сказал Егор и, сощурившись, колко добавил: – Ты от одной бегаешь.
– В Китай убегал, – не обращая внимания на колкость, зло говорил Володей. – А ведь ты почти что русский.
Егор навострил ухо, отпрыгнул в сторону, в прыжке вырвав из колчана стрелу.
– Был уговор: один на один, – проговорил из-за дерева.
– Уговор блюду, – вслушиваясь, сказал Володей. – Мои казаки все в остроге.
– Двое, – всё еще сторожился туфан. – Идут не из острога.
– Стало быть, твои, – вынимая пистоль, сказал Володей. «Уж Егора-то я достану», – решил, если туфаны отважатся напасть.
– Мои легко ходят, неслышно. Эти как сохатые через чащу, ломятся.
Голоса приближались. Видно, люди чужие шли без опаски.
Второй-то голос вроде бабий. – Увидев вышедших на поляну мужчину и женщину, сунул пистоль за пояс. – То Гриня, братко мой, с бабой. Не утерпели всё-таки, лесные отшельники!
– Не подходи к нам, Гриня, – сказал брату, кинувшемуся к нему. - Переговоры у нас. Ступай прямо в острог. Вон туда! По следу. Ступай без опаски.
Григорий остановился и в недоумении топтался на месте.
– Пойдём, - потянула его за рукав Марьяна. – Он знает, что делает.
– Вестимо. – Стало жалко брата, которого так принял. Тот согнулся, дёрнул убой и пошёл мимо. Не обнялись. – Потом обнимемся, – утешил его Володей. – Сперва дело.
С тёплого незастывающего болота поднялась пара почему-то зазимовавших розовых журавлей. Володей заслушался их довольным курлыканьем: не захотелось улетать с родины. Родина, она, брат, одна.
– У меня нет родины, – хмуро молвил Егор. – И у народа моего нет.
– Нет – будет. Живи, коль решил идти под государеву руку. Не хошь, ступай на все четыре. – Притянув за рукав туфана, шепнул, словно пролетающие журавли могли их подслушать и разнести слова по белу свету: – Другого силком бы принудил. Тебя не стану. Устраивай судьбу вместе с русичами. А что под богдыхана хотел – молчи. И я молчать буду. Всё?
– Всё, – облегчённо вздохнул вождь.
– Тогда веди моего сына.
– Он тут рядом, – усмехнулся туфан. Видно, не слишком доверял Отласу. Да и тот пришёл не один.
– Ну дак и я своим свистну, – насмешливо сощурился Володей, свистнул, и тотчас появились Любим с Потапом, ведя в поводу оленя, на котором сидела верхом туфанка. Следом за ними из острога скакала Стешка.
Володей, поцеловав Иванка, передал сына ей и наконец обнял Григория.
– Ну, как поживал там? – спросил брата.
– Дак худо. Едва живыми вырвались, – пробормотал Григорий.
– Опять дикие на нас напали, – с улыбкой, будто о чём-то забавном вспоминала, проговорила Марьяна.
– Тут многие балуют, – кивнул Володей. – Утре в Якутск.
Григорий с Марьяной переглянулись:
– Где жить там будем?
– Дом велик. Места хватит. Ну, иди ко мне, Иван, – позвал сына, уцепившегося за Стешкину шею. – Потереби тятьку за бороду.
И обо всех забыл, лаская его. Думалось, самый счастливый на свете. Может, так оно и было.
Потап нёс на одном плече два куля дичи, на другом – тоже два – рухляди: дары Егора. Любим, отстав, положил поверх кулей по пищали, придерживая их за стволы. «Везёт этим Отласам! – думал с завистью. – Вон каких пав заимели... Чо в этом сухоруком нашла Марьяна?»
Та, познакомившись со Стешкой, рассказывала:
– Двум топором башку проломила, третий на своё копьё напоролся. Гриша стрельнул ишо. И я разок стрельнула... Все разбежались. Мы на лыжи и дёру.
– Ну баба! – качал головой Володей. – Ну атаманша!
Стешка взбуривала на него, в зелёных глазах загорался недобрый огонёк. Волосы пламенели. Казалось, дотронься до неё – обожжёт. Кто бы посмел дотронуться, кроме Володея? Щит надёжный.
Ехал за почестями домой, радовался. Но купцы обошли. Логин не чин пятидесятника выхлопотал, как обещал, а грамоту своим братьям: «...торговать слюдою беспошлинно на деньги и на мягкую рухлядь. Взамен товары везти всякие...». Не знал ещё, что брат-то один остался.
– И меня обошёл, лукавец! – жаловался Макаров, хотя в кармане его лежала иная грамота разрешающая беспошлинную торговлю табаком, добытая Семёном. Старообрядцам вера не позволяла продавать табун-траву, но, приращивая добро, они забывали о религиозных запретах.
Оглядев пустынное жилище Отласов, сочувственно вздохнул:
– Бедно живёшь, атаман! Не по заслугам. Мне и то за тебя обидно.
Стешка уложила спящего сына на какую-то тряпицу. Дом, когда их не было, пограбили. Оставили старые, ещё Ефросиньей тканные половики да тряпку в окне, через которое воры вылезли.
– А сколь ясаку добыл государю! Сколь народов под его руку привёл! – сладко пел купец, расчёсывая куцыми пальцами густую русую бороду. – Тебе давно бы пора уж в большие.
