Отлас не отзывался. В горнице, растянувшись прямо на полу, похрапывал на своей шубейке Мин. Под голову кинул шапчонку. Там же, прижавшись друг к другу, ворковали Григорий с Марьяной. На крыльце, боясь гнева Володеева, матерился Васька. Вчера проведал: всё было цело. Сегодня дом гол, нищ. Володей, дядя любимый, остался в том, в чём явился со службы. Или, может, десяток соболишек припрятал, как Исай, к примеру? У Васьки дух захватило, когда вспомнил, как били Исая, допытываясь, где тайники.
«Неужто Володей мог решиться взять сверх того, что положено ясашному сборщику? Запорют! Да нет, не тот он человек! Не снесёт обиды, он же Отлас!» – Васька с гордостью скинул голову, оглянулся. И не заметил, что вслух говорил. Снова выругался затейливо и, решительно поднявшись, вошёл в избу.
– Моя вина, Володей! – начал с порога. – Недосмотрел. Так что своим добром возмещу.
– Много ли добра у тебя, казак? – насмешливо поинтересовался Макаров.
– Сколь есть, всё наше.
– Знаю я ваши достатки, – пренебрежительно отмахнулся купец. И – повернулся к Володею, не принимая Ваську всерьёз. – Озолочу, атаман, ежели покажешь, где уголь.
– Сперва доведу о том до воеводы.
- А я как раз от него и пришёл. Василий жалобился на тебя: мол, Усана отпустил, который Кирьшу порушил, туфана тож...
- Кирьшу Прудников порушил. Усан убёг, а туфан руку царскую принял.
– Ох, парень! Тут экь как подашь! А подавать Добрынины ловки. Очернил он тебя всяко: мол, горяч и неопытен. Ему верят. Как же – брат старший у самого царя на виду. Да и воевода благоволит к братьям. Смерть Кириллову не простит.
– Я не гнал вас с Цыпандиным. Не я бы, дак вы червей теперь кормили... – вспыхнул Володей, поворачиваясь к купцу всем телом.
– Добрынину то не втемяшишь. От горя зол.
– Ты ступай, купец, с богом. И наведывайся, когда нас дома нет, – хмуро посоветовал Володей и, отвернувшись, накрыл Иванка.
– Шибко-то не возносись, казак. И помни: я за добро втрикрат плачу добром.
– Обойдёмся, – вмешалась Стешка. – Нам не впервой с гвоздя начинать.
– У вас и гвоздя-то нет, – выходя, сердито буркнул купец. Упрямство казака бесило.
Володей, тряхнув головой, беспечно расхохотался:
– А ведь и впрямь в доме-то ни единого гвоздика...
Через порог шагнула Фетинья. В руках у неё был какой-то узелок. Фетинья протянула его хозяину:
– Может, вы всех богатых богаче, – Володей резко одёрнул руку.
– Размотай, не ожгёт, – с печальной улыбкой сказала она.
Стешка вспыхнула, угадав, что в тряпице. Один лишь Васька отважился развернуть её. Развернув, показал Володею:
– Одекуй! Мамкин! Как он к тебе попал?
– Выкупила, – не сморгнув, сказала Фетинья.
– Илья говорил, будто пропал он.
– Пропал бы – не попади в мои руки.
– Чем рассчитывалась?
– Чем бабы рассчитываются? – смело глядя ему в глаза, ответила Фетинья.
– За мамино добро позорила память Иванову? Сстеррва! – зарычал Володей, швырнув в неё ожерельем, но после того как Фетинья выскользнула, скоро остыл. – Чистый какой! Сияет! А сколь грязи на него налипло! Где водятся эти камни? Отыскать бы!
– Может, и найдёшь, – робко отозвался Васька.
Из горницы, позёвывая, вышел Мин. Он слышал весь разговор. За ним – Марьяна и Григорий.
– Не горячись, Володей, – сказал Мин, разглядывая жемчуг. – Материнским добром разбрасываться неможно. Не он марал себя, люди его замарали.
Глаза рудознатца разгорелись. Он примерил ожерелье Стешке, потом – Марьяне.
– Баски обе. Чистые боярыни. Вам бы и носить экую басоту!
– Отдай Марьяне. Пущай носит, – буркнул Володей, вспомнив снова, в чьих руках побывал жемчуг.
– Что ты, братко, что ты! – всполошился Григорий. – Уж лучше заложи. В доме-то шаром покати.
– Что я, нехристь, что ли? Материнское благословенье вдругорядь закладывать?
– Носи, носи, Марьянушка, – подлетела к Марьяне Стешка. Отошла назад, с преувеличенным восторгом залюбовалась.
Марьяна и впрямь была хороша: статная, сильная, большеглазая. Смотрела на окружающих её людей спокойно, без смущения: этакая царевна лесная.
Володей одобрительно кивнул, тем самым решив их спор:
– Пущай и тебе, братко, хоть что-то кроме плетей достанется.
– Одно уж чудо досталось, – подхватила Стешка. В душе шевельнулась ревность, но, может, впервые она её не выказала, нашла в себе ума и силы. – Чудо чудное.
– Захвалили меня, забаловали, – улыбнулась Марьяна. Отказываться, однако, не стала.
И скоро все разошлись, оставив хозяев. Они стояли подле Иванка, тянулись друг к другу взглядами. Стешка пала мужу на грудь.
– Зоря моя, зорюшка, – шептал он растроганно, гладя огнистые её волосы. – Чем я тебя награжу?
Проснулся Иванко. Увидев стоящих над ним родителей, рассмеялся. Очень удивили они его. Стояли, точно шатёр двускатный. Но это было прекрасно.
– Постой-ко, – отрешился от дум Отлас и, отстранив Стешку, вышел в сени. Вернувшись с кожаным мешком, вынул из него охапку мехов собольих: – Твои... и эти твои!
За соболями выпали меха огнёвок, куниц, шкурки попроще.
– Володенькаааа! – изумлённо ахнула Стешка. – Где ж ты их добыл?
