Избранное. Том второй полностью

Никита. А ты, агроном, для чего прислан? Оживляй мертвечину. Когда Мантулин... (Поперхнулся, умолк.) Ну да, было же такое! А когда-то и на наших овсы произрастали. А травы и посейчас растут...

Домна. Произрастали... на сотках. А ты весь массив перепахать хочешь. Что за блажь?

Лужков. Вспашем солонцы – придётся включать их в план севооборота. И спрос будет не меньше, чем с путных полей.

Никита. Это что же получается? Мантулин мог, а мы не сможем? Разговорчики-то у вас дез...дез-оретиру-ющие! Ага! Весь народ, значит, за целину взялся, а вы куда воротите? Осторожней, Андрей Иванович. Осторожней!

Лужков усмехнулся.

И ты, Домна остерегись! Ты многого достигла за эти годы, но всё потерять можешь.

Домна. Чего я достигла-то? Бригадирства, что ли? Так раньше я председателем была.

Никита. И этого лишишься.

Домна. Да хоть сейчас сложу полномочия. Какая радость быть бригадиром, когда продыху не дают! (Уходит.)

Никита (осуждающе). Отсталый человек, и ничего больше. А ты у ней на поводу, Андрей Иванович.

Лужков. Вы мне напомнили одного зелёного уполномоченного, меня то есть. Те же фразы, те же замашки. Так я по неразумию гайки закручивал. А вы человек с опытом. И вот я хочу понять: что это за опыт? А насчёт солонцов посоветуюсь в райкоме. (Уходит.)

Никита. Так тебя и послушали в райкоме... лишенца!

Из ограды выходит Клавдия.

Кланя!

Клавдия. Кого тут выслеживаешь?

Никита. Извёлся я без тебя, Кланя. Вечно один... один – выть хочется.

Клавдия. Повой.

Никита. Злая ты стала, Кланя. Казнишь, казнишь, а чем я перед тобой провинился? Тем, что забыть не могу? Так это не вина, это беда моя, Кланя. Муж и жена, а живём порознь. Возвращайся под мою крышу! Баловать буду, на руках носить буду!

Клавдия. Поздно хватился! Отвыкла я от тебя. Чужой и чужой, что есть, что нет.

Никита. Мантулина ждёшь? А он, сказывали, давно на воле. Бабу себе завёл, дом купил. Живёт не тужит. Вот и жди у моря погоды.

Клавдия. И откуда в тебе что берётся? Жить не можешь без пакостей!

Никита. За что купил, за то продаю.

Клавдия. Тьфу! Ходишь, сплетни разносишь! Одурел от злости! Смотреть на тебя муторно!

Никита. А с жуликом жить не муторно? Ждёшь, надеешься на что-то. Не надейся! Руки у него загребущие. Прилипнет к ним что-нибудь – и опять загремит... в Макарову вотчину.

Сзади неслышно подошёл Григорий. Увидев его побелевшее от ярости лицо, Никита отступает.

Клавдия. Не тронь, так оно не пахнет. Не тронь, Гриша, ещё отвечать придётся.

Никита удаляется. Клавдия и Григорий входят в ограду. Под крышей у Григория мастерская. В разных углах стоят скульптуры. Одна из них – Солдат, раскинув руки, словно обнимает кого-то. На стене, пристёгнутые к куску красного плюша, висят отцовские награды. На верстаке – фигурки из дерева, воска, глины.

Григорий обрабатывает уже виденную нами глыбу чёрного мрамора. Клавдия, обласкав ордена, вышла на улицу.

Григорий (хлопнув Солдата по плечу, обошёл его вокруг). Ты мне нравишься, старина. Ей-богу! В твоём восторге я вижу что-то подспудное. А что, и сам понять не могу. Дай-ка я на тебя издали погляжу. (Разворачивает скульптуру к зрительному залу, сам спускается в зал.) Загадочный ты человек! Как и вообще люди... с тайною, с недосказом. А с виду наивный. Ну, не притворяйся простачком! Простодушию твоему не верю. Хочешь обнять человечество, в глазах слёзы умиления. Чище и незащищённей тебя в эту минуту нет никого на свете. А кем ты предстанешь, когда позовут заботы? Когда те, кого ты обнимаешь, будут жить рядом изо дня в день? Какие мысли сейчас текут в твоих извилинах? Эй ты, вояка! Ты умел воевать... А землю пахать сможешь? (Медленно бродит.)

Вновь появляется Клавдия.

Клавдия. Ты с кем тут, Гриша? Опять со статуями?

Григорий. С людьми, тётя Кланя.

Клавдия оглядывается.

(Он улыбнулся). Ну да. Статуи разве не люди? Правда, если они добры, то добры вечно. А люди переменчивы: то любят, то ненавидят. А злятся и в любви и в ненависти.

Клавдия. Ненормальности много вокруг, потому и злятся. В ненормальности люди доверие теряют.

Григорий. А ты доверчивая.

Клавдия. Я? Не-ет, меня били много. Кого бьют, в том доверчивость выбивают. И тогда человек... злеет!