Жозе Диас посвящал все свое время мне и моей матери. Завтракал он на улице Матакавалос, а обедал на набережной Глория. Два года семейной жизни прошли хорошо, лишь отсутствие ребенка огорчало нас. Правда, мы потеряли моего тестя, а дядя Косме был уже совсем плох, но мать чувствовала себя отлично, а мы с Капиту и того лучше.
Я вел дела богатых торговых домов, и процессы следовали один за другим. Эскобар всеми силами способствовал моему удачному дебюту в суде. Он попросил знаменитого адвоката допустить меня в свою коллегию и добыл мне несколько поручений; все у него выходило легко и просто.
Взаимоотношения между нашими семьями предопределились заранее: у Санши с Капиту продолжалась школьная дружба, у нас с Эскобаром — семинарская. Санша с мужем поселились на улице Андараи́, и мы с удовольствием проводили бы у них все время, будь это возможно. По воскресеньям обедали с ними. Часто мы приходили друг к другу пораньше, сразу после завтрака, чтобы провести вместе день, и расставались часов в десять — одиннадцать, а то и позже. Теперь, вспоминая эти дни, я чувствую, что не все в жизни старо, как египетские пирамиды.
Эскобар и Санша жили счастливо; у них родилась дочка. Одно время поговаривали о похождениях моего друга не то с актрисой, не то с балериной, однако дело обошлось без скандала. Санша отличалась скромностью, муж ее трудолюбием. Как-то в разговоре с Эскобаром я посетовал на отсутствие у нас ребенка. Он ответил мне:
— Не вмешивайся не в свое дело. Бог дарует людям детей, когда захочет, а если их нет, значит, так лучше.
— Но ведь ребенок — естественное завершение жизни.
— Не отчаивайся, в свое время появится.
Увы, он не появлялся. Капиту неустанно молила о сыне, да и сам я не раз принимался читать молитвы. Теперь мне приходилось вносить плату вперед, как за квартиру, не то что в детстве.
В остальном все обстояло благополучно. Капиту любила развлечения, и первое время, когда мы выезжали на прогулки или в театр, она веселилась, словно птичка, выпущенная из клетки. Моя жена одевалась скромно, но со вкусом. Как и все молодые женщины, она любила драгоценности, но удерживала меня от чрезмерных трат, взяв даже с меня обещание вовсе не дарить ей украшений; правда, я его скоро нарушил.
Жизнь наша текла размеренно. Если мы не навещали друзей или родственников и не отправлялись в театр или на бал (впрочем, это бывало редко), мы проводили вечера у окна, любуясь морем и небом, силуэтами гор и кораблей или разглядывая людей, гуляющих по набережной. Иногда я рассказывал Капиту что-нибудь из истории города или сообщал ей сведения по астрономии, сведения дилетанта, которые она выслушивала внимательно и с любопытством. Правда, случалось, они нагоняли на нее сон. Моя жена не умела играть на рояле, но после свадьбы она научилась этому очень быстро и стала исполнять различные пьесы дома и в гостях. Ее игра скрашивала наш досуг; пела Капиту редко — голоса у нее не оказалось, и она пришла к выводу, что лучше ей не петь совсем. Она любила танцевать и всегда тщательно наряжалась, отправляясь на бал; ее руки… Но о них следует сказать особо.
Руки ее были прекрасны; на первом же балу, увидев Капиту с обнаженными руками, я понял, что им нет равных, с ними не сравнятся даже твои руки, моя читательница. Разве что можно уподобить их мраморным, изваянным резцом божественного скульптора. На балу они казались мне самыми красивыми, и это наполняло меня гордостью. Я почти ни с кем не разговаривал, не спуская с них глаз, особенно когда они соприкасались с чужими фраками. На втором балу, видя, как мужчины глядят на ее руки, жаждут их прикосновения и задевают черными рукавами своих фраков, я пришел в неописуемую ярость. На следующий бал мы не поехали, и немалую роль сыграл в этом Эскобар: я откровенно поведал ему о своих терзаниях, он поддержал меня.
— Саншинья тоже не поедет или наденет платье с длинными рукавами; короткие рукава неприличны.
— И я так думаю. Только никому не говори этого, а то нас станут дразнить семинаристами. Капиту уже назвала меня так.
Все-таки я передал жене слова Эскобара. Она улыбнулась и ответила, что у Саншиньи некрасивые руки, однако решила не спорить со мною и осталась дома; потом она прикрывала руки газом, который не закрывал, но и не обнажал их полностью, словно шарф Камоэнса.
Кажется, я упоминал раньше, что Капиту была бережлива; она берегла даже старые, ненужные вещи, которые хранятся обычно по традиции или как память. Например, в комоде у нее долго лежали туфельки, завязывающиеся черными шнурками на щиколотке, которые она носила в детстве. Время от времени Капиту вытаскивала туфли из ящика комода вместе с другим старьем и с умилением разглядывала реликвии своего детства. Моей матери это очень нравилось.
