Не стану томить читателя, скажу сразу: мы с Капиту поженились и были счастливы. Венчание происходило дождливым мартовским вечером 1865 года. Когда мы добрались до горы Тижуки, где находилось наше гнездо новобрачных, пелена облаков рассеялась и зажглись звезды, не только уже известные, но и те, которые откроют через миллионы лет. Это было очень любезно со стороны неба. Апостол Петр, хранитель ключей от рая, открыл небесные врата, впустил нас и, прикоснувшись к нам посохом, прочитал отрывок из своего первого послания: «Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям… Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек… Также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь как сонаследницам благодатной жизни…» Святой Петр подал знак ангелам, и они затянули отрывок из «Песни Песней». Слаженность их пения явно опровергала гипотезу итальянского тенора, что оперу сатаны исполняли на земле, а не на небе. Музыка была неразрывно связана с текстом, как в операх Вагнера. Потом мы попали в рай. Не стану описывать его — язык наш слишком беден для этого.
Возможно, все это мне только пригрезилось; бывшему семинаристу, естественно, всюду мерещится латынь и Священное писание. Правда, Капиту, не знавшая ни того, ни другого, запомнила несколько строчек из «Песни Песней», как, например: «В тени ее люблю я сидеть…» А относительно слов святого Петра она сказала мне на другой день, что он во всем прав. Я для нее — единственное украшение. На это я возразил, что у моей супруги всегда будут самые прекрасные в мире наряды.
Представьте себе часы с одним маятником, без стрелки. Определить, который час, невозможно. Маятник качается из стороны в сторону, но ничто не отмечает бега времени. Именно так пролетела первая неделя на горе Тижуке.
Часто мы вспоминали о прошлом, о былых горестях и напастях и все время были вдвоем. Мы будто заново переживали годы ранней юности, нашу полудетскую влюбленность, предупреждение Жозе Диаса, — о нем говорилось в первых главах, — и смеялись над приживалом: задумав против нас заговор, он только скрепил наш союз. Несколько раз речь заходила о том, чтобы спуститься в город, но, как нарочно, то было слишком дождливо, то чересчур солнечно. Мы ждали облачного дня, а он все не наступал.
Тем не менее скоро я обнаружил, что Капиту не терпится побывать в городе. Она нет-нет да и заговаривала об отце, о моей матери, о том о сем; в конце концов мы даже повздорили немного. Я спросил, уж не надоело ли ей мое общество.
— Надоело, мне?
— По-видимому, да.
— Какой ты еще ребенок! — воскликнула она, притянув к себе мою голову и заглядывая мне в глаза. — Разве затем я столько ждала, чтобы соскучиться за неделю? Нет, Бентиньо; послушай меня: родителям, наверное, хочется нас увидеть, — может быть, они беспокоятся; признаюсь, мне не терпится повидать отца.
— Давай отправимся к нему завтра.
— Нет, лучше подождем облачного дня, — шутливо отпарировала она.
Я поймал ее на слове, но все же мы покинули свой приют в солнечный день.
Радостное волнение, с каким жена моя надела шляпку замужней женщины, важный вид, с каким она протягивала мне руку, садясь в экипаж и выходя из него, величественная осанка, с какой она шла по улице, — все доказывало, что Капиту наслаждалась внешними признаками нового состояния. Выйдя замуж, обидно сидеть в четырех стенах; ей нужно было показаться всему миру. И когда я прогуливался с женой по городу, посматривая с гордостью вокруг и вступая в разговоры со знакомыми, я испытывал те же чувства. Я выдумывал, куда бы еще пойти — пусть мне завидуют. На улице прохожие с любопытством глядели нам вслед, а некоторые останавливались и спрашивали, кто мы такие. И кто-нибудь объяснял: «Это доктор Сантьяго, он недавно женился на своей соседке доне Капитолине, они любили друг друга с детства; живут молодые на набережной Глория, а их родители на улице Матакавалос». И все в один голос восклицали: «Что за красотка!»
«Красотка» звучит вульгарно; Жозе Диас сказал лучше. Он единственный навестил нас и передал привет и поцелуи от родителей. Его поздравления казались нам истинной музыкой; я не привожу их здесь полностью, но они были верхом изящества. Он назвал нас птичками, выросшими в двух смежных гнездах под крышей. Остальное представьте сами — птички расправляют крылья и устремляются в небо, которое раскрывает им свои объятия. Ни один из нас не засмеялся; растроганные красноречием приживала, мы простили ему все, начиная с памятного вечера 1857 года… В счастье люди незлопамятны.
