Только раз взглянул я на портрет Эскобара, сделанный год назад. Мой друг был снят во весь рост, он положил левую руку на спинку стула, а правую прижал, к груди. Облик его отличали простота и достоинство. В нижнем углу фотографии виднелась надпись: «Дорогому Бентиньо от его дорогого Эскобара. 20/IV-70 года». Эти слова еще больше укрепили мое намерение окончательно выбросить из головы то, что произошло накануне. В те времена зрение у меня было прекрасное; я мог прочесть надпись с того места, где сидел. И я углубился в дела.
Увлеченный работой, я не сразу услышал поспешные шаги на лестнице; зазвенел колокольчик, послышался стук в дверь; все сбежались на шум. Я тоже не утерпел и вышел из комнаты. Это оказался раб Санши. Она послала его за мною.
— Идемте… Синьо[98] утонул, синьо умер.
Он больше ничего не сказал, или я не слышал остального. Быстро одевшись и оставив жене записку, я побежал на улицу Фламенго.
По дороге мне рассказали о несчастье. Эскобар, по обыкновению, отправился купаться. Несмотря на то что море было в тот день бурное, Эскобар заплыл дальше, чем обычно. Его накрыла волна, и он утонул. Лодки, посланные на помощь, привезли его труп.
Вдова… Избавлю тебя, читатель, от описания слез вдовы, да и всех остальных. Я ушел от Санши часов в одиннадцать; Капиту и тетушка ждали меня дома, жена моя была убита горем и ошеломлена, а тетушка слегка расстроена.
— Побудьте с бедной Саншиньей; а я позабочусь о похоронах, — сказал я.
Так и сделали. Похороны устроили торжественные, при огромном стечении народа. Набережную, смежные улицы и площадь Глории запрудили экипажи, в большинстве своем собственные. Небольшой дом Санши не мог вместить всех желающих; люди стояли на улице, разговаривая о несчастье и глядя на море, где утонул Эскобар, — они дожидались, когда вынесут покойника. Жозе Диас слушал, как толковали о делах моего друга; размеры его состояния оценивали по-разному, но все соглашались на том, что у него осталось мало долгов, и при этом хвалили Эскобара. А некоторые попросту обсуждали состав нового кабинета Рио Бранко, — дело происходило в марте 1871 года. Никогда не забуду ни этого месяца, ни этого года.
Решив произнести надгробное слово, я набросал несколько строк и показал их дома приживалу; он нашел их достойными и меня и умершего. Жозе Диас попросил у меня записи, медленно прочитал их, взвешивая каждое слово, и еще больше утвердился в своем мнении; он поделился им с соседями. Увидев меня, знакомые спрашивали:
— Значит, мы услышим вашу речь?
— Я скажу всего два слова.
Слов действительно было немного. Пришлось записать их из боязни, что волнение помешает мне импровизировать. Однажды я ехал часа два в тильбюри и весь отдался воспоминаниям о семинарии, о нашей взаимной симпатии и дружбе с Эскобаром, начавшейся давно и не прерывавшейся до тех пор, пока неожиданный удар судьбы не разлучил нас навеки. Время от времени я вытирал глаза. Видя мое угнетенное состояние, кучер отважился задать мне два-три вопроса; но, не получив ответа, замолчал. Приехав домой, я записал свои мысли; так и возникла эта речь.
Настало время похорон. Санша захотела проститься с мужем, и отчаянье, с каким она припала к нему, потрясло всех. Плакали и мужчины и женщины. Лишь Капиту, утешая вдову, казалось, владела собой. Она увела Саншу от гроба. Замешательство было всеобщим. И в этот миг Капиту так пристально и с такой страстью поглядела на Эскобара, что неудивительно, если на глазах у нее выступило несколько одиноких, безмолвных слезинок…
Мои глаза тотчас стали сухими, стоило мне увидеть слезы Капиту. Она поспешно вытерла их, украдкой оглядываясь по сторонам. Моя жена с еще большей заботливостью стала утешать подругу; но казалось, сама она не могла расстаться с умершим. Капиту не причитала и не плакала, как Санша. На миг глаза ее остановились на покойнике; громадные, широко раскрытые, они, словно морская волна, хотели унести с собой незадачливого пловца.
— Пора…
