Это Жозе Диас предлагал мне закрыть гроб. Мы закрыли его, и я взялся за один из углов; раздался вопль Санши. Даю слово, что, когда я подошел к двери, увидел ясное солнце, людей с непокрытыми головами, экипажи, у меня возникло одно из тех побуждений, которые никогда не приводятся в исполнение: швырнуть на землю гроб вместе с покойником. В экипаже я прикрикнул на Жозе Диаса. На кладбище пришлось снова повторить церемонию прощания и прикрепить ремни к гробу. Сколько мне все это стоило, трудно представить. Опустили гроб в могилу, принесли известь и лопату; тебе ведь известно, читатель, как это делается, — наверное, ты не раз присутствовал на погребении; но чего не можешь знать ни ты, ни твои друзья, ни кто бы то ни было из посторонних, это в какое замешательство я пришел, когда глаза всех присутствующих устремились на меня и через несколько мгновений послышался смутный сдержанный шепот. Кто-то, возможно Жозе Диас, сказал мне на ухо:
— Ну, говорите.
Надо было что-то сказать. Все ждали речи. Они имели на нее право. Машинально я опустил руку в карман, вытащил записку и прочитал ее кое-как, шиворот-навыворот; голос мой звучал глухо и невнятно, казалось, он не выходил из меня, а входил, руки дрожали. И виной тому были не только новые чувства, нахлынувшие на меня, но и сама речь, воспоминания о друге, потерянном безвозвратно, о нашей близости; одним словом, все то, что требовалось сказать и что я сказал плохо. В то же время, боясь, что о моих переживаниях догадаются, я старался скрывать их по возможности. Немногие услышали меня, но все выражали одобрение. В знак солидарности мне жали руки; некоторые твердили: «Прекрасно! Чудесно! Великолепно!» По мнению Жозе Диаса, мое красноречие было непревзойденным. Какой-то журналист попросил разрешения взять текст и напечатать его. Лишь из-за душевного смятения отказал я ему в столь простой услуге.
Приам считал себя несчастнейшим из людей, оттого что поцеловал руку убийце своего сына. Гомер рассказывает об этом в стихах: некоторые вещи можно выразить только стихами, пусть даже плохими. Сравни, читатель, мое положение с Приамовым; я восхвалял достоинства Эскобара, на которого жена моя так глядела… Быть не может, чтобы какой-нибудь современный Гомер не воспользовался бы подобной ситуацией и не описал бы моих страданий с таким же, или еще большим, успехом. И если у нас действительно нет Гомеров, как утверждает Камоэнс, то лишь потому, что Приамы теперь предпочитают держаться в тени безмолвия. Они осушают слезы, прежде чем выйти на улицу, лица их спокойны и безмятежны; речи — скорее веселы, чем печальны, и все происходит так, словно Ахиллес и не убивал Гектора.
Отъехав немного от кладбища, я разорвал листок с текстом речи и выбросил клочки из окна экипажа, хотя Жозе Диас всячески старался помешать мне.
— Зачем теперь эта речь? — сказал я. — Чтобы не поддаться соблазну напечатать ее, лучше уж разом уничтожить. Все равно она никуда не годится.
Жозе Диас долго спорил со мной, затем он стал восхищаться пышностью похорон и наконец произнес панегирик умершему, его возвышенной душе, деятельному уму, открытому сердцу; да, это был друг, верный друг, вполне достойный любящей супруги, дарованной ему небом…
Здесь я перестал его слушать: сомнения вновь охватили меня. Все мои терзания были так смутны и нелепы, что мне никак не удавалось собраться с мыслями. На улице Катете я приказал остановить карету и велел Жозе Диасу ехать за сеньорами к дому Санши.
— Я пойду пешком.
— Но…
— Мне надо повидаться с одним человеком.
В действительности я хотел положить конец неопределенности и принять какое-нибудь решение. Карета движется быстро, а пешеход может идти медленно, ускорять шаг, останавливаться, возвращаться назад, думая и предаваясь сомнениям. Я шел и терзался, сравнивая поведение Санши накануне и ее теперешнее отчаяние; они противоречили друг другу. Вдова действительно горячо любила мужа. Мои тщеславные иллюзии рассеялись. Не так ли обстояло дело и с Капиту? Мне хотелось снова представить себе ее глаза, устремленные на Эскобара. Люди, естественно, вынуждали Капиту притворяться, если, конечно, ей было что скрывать. Я описываю свои мысли в логическом порядке, на самом деле они беспорядочно теснились в голове. Тряска экипажа и болтовня Жозе Диаса мешали мне. Теперь, однако, я мог рассуждать спокойно. Вывод напрашивался сам собой — снова старинный враг мой ревность затуманила разум и сбила меня с толку.
Придя к этому выводу, я как раз очутился у дверей дома, но повернул обратно и снова поднялся по улице Катете. То ли я не совсем успокоился, то ли хотел огорчить Капиту своим долгим отсутствием. Наверное, по обеим причинам. Одолев довольно большое расстояние, я почувствовал, что окончательно пришел в себя, и тогда направился к дому. В соседней булочной пробило восемь часов.
