Он продолжал трещать и когда в тюремном дворе появился Канини. Вина едва узнала мужа: он казался глубоким стариком или человеком, который только-только очнулся от наведенной на него порчи и теперь с изумлением оглядывается по сторонам: как все изменилось, до чего же все не похоже на то, что грезилось ему в колдовском забытьи.
И Вина вышла из тюрьмы вместе со старым Мбаши и со своей крестной, а писарь Перейра на ухо шепнул Канини:
— На жалобу старой скандалистки Шиминьи Камболо внимания не обращай. Девица-то совершеннолетняя, а ты у нее был не первый…
Он улыбается, но Канини, погруженный в свои мысли, не обращает на его слова никакого внимания. Только сейчас дошли до него первые слова писаря: четыре года! Четыре года он будет в разлуке… Как бы не пришлось Вине ублажать управляющего Машиньо — ведь все дело у него в руках, он знает всю клиентуру, и ближнюю и дальнюю, он в курсе всех махинаций Жулио… Канини хотел найти какой-нибудь выход. Придется все начинать заново. «Жизнь человеческая — что река», — вдруг вспомнил он и невесело хмыкнул. Он был как во сне, словно спал с открытыми глазами, не сняв праздничного костюма, не развязав галстука. После суда он был какой-то одурелый, и только звучали в голове назойливые слова: «Девица-то совершеннолетняя, ты у нее не первый…»
Канини вскочил на ноги, желая прогнать наваждение. Но Санта не уходит, не исчезает: он видел ее подпрыгивающую птичью походку, слышал ее радостный детский смех — он-то и привлек Канини, — вспоминал ее глаза, бесстрашные глаза глупой пичуги, красивые глаза… Видел, как плавно качаются ее бедра, когда она робко шагает по улице, видел твердые, как незрелые яблоки, маленькие груди. И снова слышался ему ее беззащитный смех, снова виделись о чем-то молящие глаза.
А ведь у нее был горб — все об этом знали. Он сам, Канини, не раз улыбался, когда мальчишки дразнили Санту, посмеивался, когда Вина принималась поносить подругу за привередливость и легкомыслие; как же: кавалеров — не счесть, а в женихи ни один негож… Вина сердилась, а он защищал Санту, лениво прикрыв глаза:
— Чего ты бесишься, не понимаю. Живет как хочет… Тебе-то что за дело?
И снова вспоминал он свадьбу Матеуса.
Он был там посаженым отцом, подарки ему ничего не стоили: для жениха набрал в лавке, чего хотел. Сейчас он видел тот праздник, веселое и шумное застолье, смех и мужские рассказы о соблазненных женщинах, об обманутых мужьях, о драках соперников, о ревности и револьверной пальбе. Канини слушал эту болтовню и сам что-то рассказывал, но глаза его снова и снова искали беззащитную тихую девушку, сидевшую поодаль в толпе подруг: она не вставала, почти не шевелилась — как села, так и сидела. Канини злился на себя за свой интерес: с какой стати он, Антонио Жулио дос Сантос, владелец всех лавок в округе, обладатель самого крупного счета в банке, уставился на эту горбатенькую замухрышку? Но было в ней что-то такое — а что, не поймешь, — что властно приковывало к Санте внимание, не позволяло смотреть на других, думать о чем-нибудь еще, какая-то магия исходила от нее. Чертовщина какая-то! Не понять, отчего было это наваждение: то ли от толкотни танцев, то ли от всеобщего веселого возбуждения, царившего на празднике, то ли оттого, как покачивались ее крутые бедра, когда она шла на высоких каблуках, то ли от ее робкой, стремительно скользящей по губам улыбки? Он смотрел и с удовольствием замечал, что, поймав на себе его взгляд, Санта вдруг сделалась очень серьезной, даже нахмурилась и густо покраснела. К празднику она изменила прическу: и видно, ей стоило немалых трудов гладко уложить непослушные волосы, которые раньше, в будни, туго стягивала косынка.
Он подумал даже, как приятно, должно быть, запустить пальцы ей в волосы, легонько подергать, погладить, почесать…
— Чтоб мне лопнуть! Мачеха подала жалобу!
Он был сам себе противен, он жалел Санту, он злился на этот проклятый праздник, на пьяную ночь… В воспоминаниях все, что произошло тогда, выглядело уродливо и убого — он злился и на Санту, которая так тихо и отчаянно плакала, после того как ему удалось наконец увести ее в укромный угол и поцеловать. Она не противилась его ласкам, а только смотрела неподвижными испуганными глазами, не в силах высвободиться из его объятий, а потом ее взгляд, в котором уже не было слез, все так же слепо следовал за ним повсюду. Она спросила тихо:
— Ты меня любишь?..
Он разозлился еще больше: это печальное, беззащитное существо, старая дева, разборчивая невеста, неизменно выгонявшая всех женихов, теперь просила у него то, чего он дать ей не мог, и спрашивала о том, на что он не в силах был ответить. Она спрашивала мягко, покорно и в то же время требовательно, и ему захотелось ударить ее. Но Санта не кокетничала и не притворялась: когда он попытался было снова привлечь ее к себе, смехом ответив на ее вопрос, она вырвалась и убежала, оставив его в одиночестве.
— Так я не согласна! Я не из тех…
