Мечты наши похожи на подмытые дождями, рухнувшие в воду баобабы, пляшущие в клочьях пены на стремнине, а деяния наши — на брызги грязной воды: отряхнулся — и забыл. Жизнь мчит вперед отважно и весело, ничего не страшась, не пугаясь своего торопливого хода. Журчат и смеются охлажденные в ледяном озере воды — нет от них вреда и ущерба ни травянистым берегам, ни близлежащим лугам, ни танцующим на их глади пирогам, ни рыбакам, которые, расставляя сети, поют песни, похожие на гимны водным божествам. Крокодилы выбираются на отмели и дремлют в песке, греются на солнце… Но вот внезапно умолкает шум реки, и вылезают на поверхность черные тинистые прибрежные камни. Река прокладывает себе путь на сушу, пытается уклониться, убежать, спрятаться под деревьями, которые шелестят своей листвой. Река борется, бесится, истекает белой кровью пены, отступает и вновь кидается вперед. Поздно — она уже стиснута и зажата, она уже не так безмятежна и спокойна, она бросается туда, где ей не рады, где ее не принимают. В агонии падает она грудью на острые клинки прибрежных камней, бьется, кружится и отступает к скалам, ластится к ним и наконец движется прежним своим путем.
Жизнь человеческая — что река, точней не скажешь.
А бывает и по-другому: все начинается на этих заточенных камнях, там колыбель нашей реки, и она, едва родившись на свет, несется сломя голову навстречу испытаниям и опасностям и не знает, что впереди ее ждет покой и медленное движение под ветром и солнечным светом.
У каждой реки свой час счастливого спокойствия и блаженной лени.
Есть такой час и в каждой жизни.
Но вот река впадает в море, и тогда она уже не помнит пройденного ею пути, не помнит, с кем боролась она по дороге, с кем смешала свои воды. Она вливается в огромное море и становится его частью, но кто-то может ведь и не заметить этой скромной лепты: что с рекой, что без нее — море-то одинаковое.
Реки соединяются, вливаются друг в друга со всеми своими притоками, и если они не помогут друг другу по пути, то им никогда не впасть в огромное море, не дать ему то, что принадлежало им искони и что добыто в дороге, не увеличить эту прекрасную, вовеки не знающую покоя стихию.
Так судьбы отдельных людей составляют мир.
Это истина, и Канини знал, что это истина, но от этого ему было не легче. Ибо человек, как река, привыкает к зеленым рощам, которые его окружают, и хранит в памяти все деревья, все травы, всех зверей, встреченных в пути. И человек тоскует по тому месту, где родился: по тому озерцу, или ручейку, или зазеленевшей мшистой расщелине в скале, где скопилась дождевая вода, — все равно. Мы несем с собой то, что нам кажется нашим, и впадаем в море-мир, а рядом оказываются другие реки, соединившиеся с нашей рекой, чужие воды. Что мы такое? Мы — часть безмерной воды, составленной из нас, из нашего смеха, слез, солнца и из всех остальных, уже от нас неотличимых.
«Я вырос в Макуту. Воды этой реки, радости и печали, горести и надежды здешних людей принадлежат мне», — думал Канини. Все это и ему принадлежало испокон века: жизнь, похожая на стоячую воду маленького озера под старым тамариндом, была отчасти и его жизнью. И вдруг что-то изменилось. Макуту стал чужим — появились запахи, к которым не привыкли его ноздри, родились краски, от которых болели глаза. В жизнь Макуту влились новые жизни. И маленькая речка его судьбы, неспешно катившая свои воды, повстречалась с другими реками, сладкими и солеными, влилась в них, приняла их в себя — и продолжалась жизнь Антонио Жулио, причалившего когда-то к этому зеленому острову под сенью старых деревьев. Да только не он теперь распоряжался течением этих вод. Его ручеек влился в реку Макуту, которая вместе со всеми остальными муссеками впадала в море мира. Появился Амарал, и возникла вражда, слепая, безотчетная зависть. Приехал Шико Зоба — прикидывался другом, а на деле переманивал у него клиентов. Все они только и ждали, чтобы он споткнулся, и строили свои заведения поблизости от его лавок, и желали ему погибели…
Берега стали чужими — вышли из-под его единоличной власти. Все слилось воедино в огромном море, все реки впали в него, и никому теперь не было дела до того, кто же первым понес в него свои воды.
Макуту — это река. Жизнь Канини — тоже. Реки текли рядом. Исчезло беспечное счастье. Реки встретились с морем, в котором было уже множество иных рек.
— Не горюйте, сеньора! Жизнь человеческая — что река…
Это снова рассыпается в любезностях вокруг Вины писарь Фонтес Перейра, порхает вокруг нее мотыльком, а плачущая Вина прощается с мужем.
— «Жертвы только тогда хороши, если есть настоящая ширь у души»[11]. Четыре года? Это только говорится так, а на деле выйдет меньше. Не отчаивайтесь раньше времени. Глядишь, половину зачтут условно…
Вот оно прозвучало, заветное слово. Писарь все посмеивается, все веселится, как на вечеринке у друзей.
— Время пролетит — и не заметите. Больше двух лет уж точно не просидит. Не горюйте, сеньора, не расстраивайтесь понапрасну, все дело на вас остается.
