Прохладными вечерами шли они по тысячу раз хоженным дорогам: впереди Катита, за нею шаркал, опираясь на палку, старик. Старому да малому дорога далека. Наступали сумерки, покачивались в такт шагам на головах охапки тростника, знакомые приветствовали их: «Добрый вечер!», «Здравствуй, дедушка Кизуза!» «Как поживаете?», они добирались до дому. Раскладывали перед дверью костер, готовили ужин, а старик бормотал бессвязные, лишенные смысла слова, и никто не мог их понять — видно, были они отголосками путаницы, царившей в его бедной седой голове. Девочка вешала над огнем котелок, и аромат красноватого варева щекотал ноздри. Приходил на ночлег, набив брюхо выловленной по чужим огородам добычей, и толстый кот. Покойница Жоана звала его Фуфуту, а потом сосед-грамотей вычитал в какой-то книжке имя Мурлыка — так и стали его звать, хоть мурлыкал он раз в год по обещанию: молчаливая была зверюга.
В тот день, о котором у нас пойдет речь, дед и внучка ходили за хворостом дальше, чем обычно, припозднились и шли домой, когда уже совсем стемнело.
Ночное небо подмигивало людям мерцающими звездами. Почтенные кумушки вытащили на улицу плетеные стулья, уселись возле домов, чинно беседуя. Тишина окутывала шумный муссек, и только Туника во что бы то ни стало хотела нарушить это дремотное спокойствие. Она играла сама с собой, бездумно и беспрестанно повторяя слова считалки, а мысли ее были далеко — бог знает, где бродят мысли девчонки: спроси ее — она и сама не скажет.
Она подпрыгивала на месте как воробышек, но, услышав, что я зову Катиту, замерла.
— Катита! Катита!
Катита была так погружена в свои размышления, что от звука моего голоса вздрогнула. Она шла впереди, за нею, опираясь на палку, ковылял дед. Оба тащили по охапке тростника с еще зелеными верхушками. Я снова позвал ее:
— Катита! Иди сюда! Давай играть!
— А во что?
— Сначала иди, потом придумаем!
Она засмеялась — меня, мол, не проведешь.
— Нет, ты сначала придумай, а потом уж я приду.
Тут и старик Кизуза перевел на меня неподвижный взгляд незрячих глаз и спросил:
— Это ты, Казузе? Зовешь мою внучку, да? Она уйдет играть, а меня бросит посреди дороги одного?
Старик был добродушен и общителен, он узнавал нас по голосам — они выводили его из той непроглядной тьмы, в которую погружался его слабеющий разум.
Он моргнул потухшими глазами, протянул вперед руку. Я придвинулся ближе, подставил голову под тонкую костлявую руку. Старик всегда подолгу гладил нас по волосам — мы уже к этому привыкли. Я ждал. Туника замолкла, Катита глядела на нас. Туника предпочла бы поиграть с Катитой, поговорить с нею о куклах, а то Карминда стала много о себе воображать, строить из себя взрослую.
— Оставайся, Катита, поиграй, — разрешил Кизуза и тут же добавил, угадав невысказанное беспокойство маленькой женщины: — Обо мне не тревожься, я пойду в таверну, поужинаю…
В те дни, когда Катита оставалась поиграть с нами, она ужинала у кого-нибудь из нас. В темноте прозвенел смех Туники. Я взял у Катиты палку, спросил:
— Можно я вас провожу, дедушка?
На иссохшем лице старика заиграла улыбка, засветились безжизненные глаза.
— Пойдем, внучек. Я всегда говорил: у детей — рожица в грязи, да сердце золотое… Дьявол нас по ночам караулит… По ночам все сердца поют…
Он запел что-то несвязное и непонятное:
— Звезда поет, тьма поет, собачий хвост поет… — и засмеялся.
Мне стало не по себе, словно холодным ветром подуло от этих слов. Катита, взяв Тунику за руку, уже шла прочь. Старик стоял в темноте, и тьма окутывала его рассудок, редкими зарницами посверкивали там искры разума. С трудом понимал я обрывки его возбужденных речей: смысл появлялся и исчезал, как пузыри на только что уложенном гудроне в жаркий день. Мне казалось, что рука старика шарит где-то глубоко у меня в груди, что длинные ногти вонзаются в мое сердце.
Я рванулся вперед, и палка от половой щетки, за которую он держался, упала. Стало тихо. Связка тростника опустилась на песок. Долго еще слышалось невнятное бормотанье старика, его шаркающие шаги, а потом раздались восклицания — это он дошел до таверны.
Я убежал.
Ночное небо над головой грозило дождем, тьма погасила звезды, где-то у горизонта, у реки Иколо, вспыхнула молния, вспыхнула и погасла, потом, наводя страх, загрохотал гром. Липкий пот тек по спинам, люди торопились под крышу, многие даже не успели доесть свой ужин и тащили в дом тарелки. В немой тьме слышны стали голоса ночных тварей: заухал филин, застрекотали жуки-медведки, затрещал сверчок, зашелестели крылья нетопыря, с глухим стуком упали наземь плоды гуайавы, послышался писк какой-то птицы в гнезде; плачуще заблеяла коза, испуганная внезапным появлением проголодавшегося козленка… Когда я подошел к дому, сеньора Домингос уже стояла там вместе со всеми своими детьми. Капитан Абано раскладывал шезлонг, чтобы мирно выпить медовухи. Тут же были и Ндреза вместе с Зито.
— Иди скорей сюда, Зека! — закричала, увидев меня, сеньора Домингос — Где ты оставил старика?
Страх все еще продолжал сжимать мне сердце, и я соврал:
