— Я довел его прямо до дверей таверны сеньора Америко. Помог войти.
Стараясь примоститься поближе, я оттолкнул Шошомбо, а он двинул меня локтем. Мы сцепились. Ндреза разняла нас:
— А ну, прекратите. Вечно этим двоим неймется. Тихо, сорванцы!
Капитан, развалившись в шезлонге и дымя трубкой как паровоз, пробурчал, что, если это безобразие будет продолжаться, он ничего рассказывать не станет, ни словечка не проронит. На это Туника, жавшаяся к матери, как цыпленок к наседке, не по возрасту дерзко ответила:
— Подумаешь! У тебя, отец, все истории одинаковые: плыл человек в лодке, молния сверкнула и унесла его с собой…
— Придержи-ка язык! — прикрикнула на нее Ндреза, а сеньора Домингос пообещала, что будет рассказывать сама.
Все захлопали в ладоши от радости. Но сначала — загадки. Мы все очень любили отгадывать загадки: думаешь-думаешь, ломаешь голову, медленно подбираешься, и вдруг — сверкнет отгадка. Дона Домингос помнила множество загадок еще с детства, ей загадывали их еще родители, и страшно представить, как давно это было: нас на свете не было, мы еще даже не родились.
— Загадки! Загадки! — закричали мы с Зито и Шошомбо, и даже Катита весело сияла глазами, смеялась вместе с нами, прося начать поскорей. Мне очень нравилось, как она смеется — красиво было.
Дона Домингос согласилась, сверкнула белыми зубами — все зубы у нее были целы, — и вновь воцарилась тишина, только слышно было, как потрескивает табак в трубке капитана Абано. Мы все уставились на рассказчицу, нетерпеливо ожидая загадок, хоть и знали, что никому — разве только Карминдинье — не удастся дать правильный ответ. Дона Домингос никогда не повторялась: каждый раз придумывала или вспоминала новые — все они хранились где-то у нее в голове. А иногда предлагала и старую загадку, чуть-чуть что-то в ней меняла, и мы снова становились в тупик.
Прогремел гром, молния промчалась по небу, тоненько задребезжала железная крыша — то ли от ветра, то ли от грома — никто не знал. Ндреза взглянула на небо, а там все снова было тихо и темно. Тогда дона Домингос медленно по своему обыкновению — точно таким голосом, тихим и серьезным, бранила она нас за провинности — начала загадывать загадки. Зазвучали слова нашего древнего языка, словно прилетели из тех времен, когда все — от мала до велика — собирались вместе. Как всегда, сначала пошли те, что попроще.
«Поднять можно, а через забор перебросить нельзя». И мы задумались, и отгадка вертелась на языке, словно искала выхода в ночную тьму. Капитан улыбался, не желая подсказывать. Первой, конечно, отгадала Карминдинья:
— Пух!
Все завопили хором — Карминдинья своим правильным ответом озарила непроглядную темень вокруг. Шошомбо, закрыв глаза, качался из стороны в сторону, и я, улучив момент, стукнул его по шее. Он вскочил, чуть не плача, и по ошибке набросился на Зито:
— Это ты меня ударил, гад паршивый?
— Не смей ругаться! Кто тебя научил таким словам?! Сидите тихо, а то больше не стану загадывать.
Мгновенно все замолчали. На этот раз Ндреза опередила дону Домингос.
«По полю гуляет, следа не оставляет». Снова вспыхнула молния, и стали видны моргающие глаза. Даже Карминдинья не могла отгадать: сидела серьезная, нахмуренная — я никогда ее такой не видел, — лоб прорезали морщины. Ндреза торжествующе повторила свою загадку, обращаясь теперь к капитану:
— Что ж, моряк, молчишь?
Мы хором засмеялись, радуясь, что взрослый попал в такое затруднительное положение, а Туника все настаивала:
— Ну, отец, что ж ты? Ну?
Но я один при свете новой зарницы увидел, как лукаво блестят глаза моряка: он прекрасно знал отгадку и нарочно молчал, оттягивая время. Я понял это, почувствовал благодарную радость. Он ждал, пока Ндреза нарадуется вдосталь. А она, подхлестываемая его молчанием, не унималась:
— Моряк, а не знает! Как не стыдно, сосед!..
Он вынул изо рта трубку, чтобы она не мешала смеяться — все мы были ему чужие, но любил он нас не меньше, чем родного своего Шошомбо, — и вдруг обратился ко мне:
— Казузе! Ну-ка, ответь ты, докажи сеньоре Ндрезе, что ее загадка — для грудных младенцев!
Мне стало стыдно: я не знал, что ответить, как разгадать загадку, а молчать тоже было нельзя, раз уж он обратился ко мне.
— Думай, думай, сынок! «По полю гуляет, следа не оставляет». Что это?
Все у меня в голове перемешалось. «Моряк, а не знаешь»… «Следа не оставляет»… и дружелюбный смех Абано, и его лукавые глаза. Все ждали. И вдруг — то ли в голове у меня, то ли на черном небе — сверкнуло, и я крикнул, заранее зная, что не ошибся, прочитав подтверждение своей отгадке в смеющихся глазах моряка.
— Корабль!
— Верно! Корабль! — закричали все, захлопали в ладоши, и от раскатистого смеха Бенто Абано, от одобрительного взгляда Ндрезы маленькое мое сердце наполнилось гордостью — и никаких других чувств там не осталось.
— Что я вам говорил? Даже малыш знает!
Моряк торжествовал победу и снова раскуривал трубку, но огонек спички горел не ярче, чем его глаза.
— Ну, теперь берегись! Теперь я буду загадывать! Посмотрим, кто отгадает! Кто желает попытать счастья?
