— Как не стыдно? Одну отгадал, да и то не сам, а теперь хочешь на нас отыграться? Давай загадывай, не боимся!
Ндреза даже приподнялась, чтобы не проронить ни слова, уселась покрепче, стала ждать.
— Ну, слушайте внимательно! Ест-пьет, а денег не платит. Кто такой?
Все примолкли и дружно нахмурили лбы. Ветер в наступившей тишине донес из таверны обрывки восклицаний — там сидел старый Казуза, и его внучка хотела было уже идти за ним, но Ндреза усадила ее на место.
— Ест-пьет, а денег не платит…
— Никогда такой не слышала…
Даже взрослые ничего не могли придумать, а мы сидели тихо и только ждали, кто же первым отыщет разгадку и даст ответ. Капитан Абано вальяжно раскинулся в плетеном кресле, взглянул на звезды — они словно хотели прорвать плотную ткань тьмы — и медленно, смакуя каждое слово, повторил свою загадку.
Первой отважилась ответить Ндреза.
— Иностранец, да? — произнесла она робко, как будто сама знала, что ответ ее неверен, и говорила просто так, на всякий случай.
— Нет, — покачал головой Бенто и со смехом поглядел на нас. — Что я вам говорил? Женщина может отгадать только то, что раньше знала. Ну, кто додумался? Ты, Зека? Ты, Зито? Стыдно, стыдно, детки. Что ж ты молчишь, Карминдинья, умница-разумница? Выходит, вы не знаете, что тот, кто ест-пьет…
— Подсказывать нельзя, сосед!
— А я и не подсказываю! Я повторяю.
— Ест-пьет… Нет, не знаю! Сдаюсь!
Ндреза и дона Домингос засмеялись, не соглашаясь с поражением.
— Дурацкая загадка! Такой и нет! Сам придумал небось, я такой сроду не слыхивала. Говори, кто это!
— Вот так всегда! Как отгадаете, так прекрасная загадка, а как сядете в лужу, так дурацкая. Ну, слушайте внимательно. Ест-пьет, а денег не платит…
Он немного помедлил, оглядел устремленные к нему лица, сжалился над нами, широко развел руками и договорил:
— …арестант!
Мы продолжали молчать и ждать. Никто не засмеялся, ни у кого не зажглись огоньки в глазах, как бывало всегда. Мне без этих огоньков стало зябко, а от слов капитана — еще зябче. И я спросил:
— Арестант? Как это так, Абано?
— А вот так, сынок. Разве арестант не ест, не пьет?
— Ну и что с того? Мы тоже пьем и едим! — Дона Домингос рассердилась не на шутку: она не любила проигрывать и злилась, если кто-нибудь в какой-нибудь игре одерживал над ней верх.
— Пьем, едим, — передразнил ее капитан, и мы не могли удержаться от смеха, так похоже у него вышло. — Пьем, едим, да платим за то, что съедим и выпьем. А он не платит! За него государство платит.
— Да, сосед, славная загадка! — немедленно оценила ее Ндреза и от души засмеялась вместе с капитаном. Потом сказала, что никогда не слышала такой и обязательно будет загадывать ее друзьям.
— Это новая, да? Где ты ее услышал?
— В Мосамедес.
— Да полно врать! В Мосамедес не говорят по-нашему! Придумал тоже! Дурацкая загадка. Нашел что ребятишкам загадывать!
Дона Домингос, огорченная поражением, разворчалась на капитана, но он не стал с нею спорить, а хладнокровно ответил:
— Ладно! Загадывай свою. Я больше не буду.
Однако пыл доны Домингос уже угас от кроткого спокойствия мужа; и она молчала. Мы уже знали, что когда взрослые так замолкают, лучше не приставать к ним, а дождаться, пока они снова заговорят. А просить в такую минуту новую загадку, или какую-нибудь историю, или новую игру — гиблое дело.
Так мы и сидели. Молчали. Только горячий ветер выл все сильнее, наводил страх. Снова небо над головой располосовали молнии, послышался раскат грома. Смех и крики в таверне становились все громче: наверно, кто-то оставил дверь открытой, и вдруг до нас донеслась песенка старого Кизузы. Она прилетела вместе с ветром прямо к нам, и от нее стало еще страшнее и тоскливее. Мы знали, что старика напоили и теперь заставят плясать, чтобы посмеяться над немощным слепцом.
До нас долетали непонятные слова на кимбунду. Может быть, они были бессмысленны, как и поступки старого Кизузы. Может быть, они лишь заставляли двигаться в ритме старинного танца его ноги, которые помнили этот напев с детства — еще со времен рабства.
Но, видно, капитану, доне Домингос и Ндрезе эти слова говорили что-то еще, потому что Абано поднялся, спрятал в карман трубку и сказал:
— Я сейчас вернусь. Пойду спрошу, не отвести ли старика домой, Катита, пойдем.
Девочка опечалилась. Ресницы захлопали чаще — слушая шум, доносившийся из таверны, она была готова заплакать. Дона Домингос пришла ей на выручку:
— Оставь ее. Пусть еще посидит. Я сейчас расскажу им одну историю. Зито и Зека потом проводят ее домой — они уже большие.
Насчет Зито — правда, но я-то еще считался маленьким, и ее слова обрадовали меня. Когда она произнесла слово «история», я придвинулся ближе, и сердце мое заколотилось.
— Ну, что же мне вам рассказать?
— Про заколдованную птицу!
— Как? Опять? Это потому, что там действует девочка-гордячка? — вмешалась в разговор Ндреза, и всем стало неловко. Карминдинья что-то еле слышно пробурчала себе под нос, но я разобрал несколько слов и ущипнул ее. Вслух она не решалась ничего сказать — боялась обидеть старшую.
— Про льва и обезьяну!
