— Надоело про зверей! — закричал Шошомбо. — Я хочу про людей.
— Но ведь в сказке звери как люди. Разве не так?
Но он упрямо стоял на своем. Однако, когда дона Домингос заговорила, все примолкли, не проронили ни единого словечка. Было так тихо, что явственно слышались шорохи ночи, вплотную подступавшей со всех сторон. Было жутковато, а мы внимательно слушали дону Домингос, сидя тихо, как мыши.
— Жил да был…
Казалось, что тьма стала гуще и беспросветнее и вот-вот проглотит нас. Ветер завывал то по-звериному, то по-человечески, крыша из оцинкованной жести погромыхивала под его порывами. Всюду мерещилась опасность. Глаза блестели. Крики, доносившиеся из таверны, вдруг превратились в те самые, которые слышались героине сказки. Каждое слово проникало в душу, каждое движение приковывало к себе наши взгляды. И сердца испуганно колотились, а потом замирали: дона Домингос рассказывала искусно, превращаясь то в одного, то в другого персонажа, голос ее становился то ворчливым, то злобным. Исчез наш муссек, мы чудом перенеслись в хижину на опушке леса. Ночь, дождь, молния, гром, смех и песни в таверне — все это было и как будто не было. Когда дона Домингос объявила, как будет называться ее история, когда впервые прозвучало слово «оборотень», новый, не изведанный еще страх охватил нас. Чудилось, что он уже прокрался во тьме и притаился с нами рядом и вот-вот обхватит, стиснет кого-нибудь длинными и гибкими, как ветви жибойи, руками. От страха трудно стало дышать и глотать. О девчонках я уж не говорю: Карминдинья и Туника вцепились друг в друга, ничего не замечая вокруг. Сеньора Ндреза машинально шевелила губами, повторяя за рассказчицей. Тьма сгущалась.
…Когда дона Домингос дошла до самого страшного места, Катита не выдержала и испустила вопль. Когда же оборотень проглотил и женщину, и ее детей, все боялись пошевелиться, глубоко вздохнуть, моргнуть.
Рассказ был окончен. Все молчали, и ночь была безмолвна. Снова сверкнула в небе молния, Катита прижалась к подружке, а дона Домингос, как всегда в конце, сказала:
— Плохо ли, хорошо — рассказала как умела…
Она, наверно, и сама была не рада, что завела эту историю про оборотня как раз тогда, когда весь муссек был полон слухами такого рода.
Стал накрапывать дождь, и мы вошли в дом: Катиту ждал ужин. Вскоре вернулся капитан Абано, сказал девочке, что дед ее уже пришел домой. Дона Домингос и Ндреза тоже отправились восвояси, и мы остались втроем: Зито, я и Катита.
Глаза ее были неподвижны и широко открыты, холодные руки дрожали. Все мы были напуганы до полусмерти, хоть Зито и храбрился, повесив себе на шею свою рогатку. Ватными от страха ногами ступали мы по темному песку. Чтобы приободриться, я стал насвистывать, но Катита ласково зажала мне рот ладонью. Я взглянул ей в лицо, увидел неподвижные белые глаза и испугался еще сильней. Однако, чувствуя ее руку, все же раздвинул губы в притворной, слабой улыбке.
Зито шел впереди. Страх не выпускал нас из своих когтей, и мы знали, догадывались, что сегодня ночью нас ждет встреча с оборотнем.
Как я уже говорил, жили они в одном муссеке, а обитали в другом. Было их двое, если не считать кота: старик Кизуза и его внучка Катита, наша подружка.
Я как сейчас вижу перед собой наш путь той ночью: слева — теплое, шелестящее дыхание Флоресты; справа — непроглядная темень, такая страшная, что мы не решались даже поглядеть туда; прямо — узкий желтый ломтик луны. Лягушки квакали и прыгали в тихую воду, и ее плеск сопровождал нас всю дорогу. Мы стояли тихие, испуганные, чувствовали себя совсем одинокими и еле передвигали ноги от страха.
От многих страхов. Когда подошли к Флоресте, слезы хлынули у Катиты ручьем, ноги подкосились, так что нам с Зито пришлось поддержать ее с обеих сторон, а она только повторяла без остановки, вселяя в нас еще больший страх:
— Он придет, придет, придет…
Зито тоже был не в себе: он все время смеялся и беспрестанно стрелял из рогатки куда попало, камни свистели в воздухе. Бам — слышали мы, когда он попадал в ствол дерева, тш-ш — когда сбитые камнем листья соскальзывали в воду. Лягушки вдруг смолкли, и в этой немой тишине раздавался только жалобный скрип и стон ветвей — деревья точно предчувствовали скорую смерть. А Зито как сумасшедший только и знал, что снова и снова натягивать свою резинку. Листья. Шорохи. Мы.
Потом страх добрался и до меня, словно перетек по дрожащим рукам Катиты, которая цеплялась за меня. Мне бы очень хотелось улыбнуться, чтобы подбодрить ее, но не получалось — сил не хватало; сердце трепыхалось, как выпавший из гнезда птенец.
— Да не бойся ты! Я с тобой!
