Мария не спускает с меня глаз, а отец мечется по платформе в поисках ее багажа. Идет дождь, и на железнодорожной станции в Верхнем городе, как всегда, столпотворение и суета. Она в легком шелковом платьице, в модных босоножках, ноги у нее тонкие, белокурые волосы напоминают солому, а когда она смеется, то показывает все свои мелкие зубы. Но она улыбается только маме, которая задает ей бесчисленные вопросы о наших родственниках, а отца все нет, он бегает с бирками в руках в поисках чемоданов и готов наброситься с руганью на первого встречного. Клубы пара окутывают нас, точно холодный ночной туман, и это на минуту отделяет нас от остального мира. Мария не спускает с меня глаз, а глаза у нее медового цвета. Как поживает кузина Жулия? А Жоан все еще работает на ферме? Вопросы, вопросы без конца, а она, высокомерная, как принцесса, только улыбается и кивает головой. Наверное, она презирает маму за то, что губы у нее не накрашены, как у кузины Жулии. И я вдруг начинаю ненавидеть эту задаваку, я даю себе клятву, что не скажу ей ни слова, ни одного, пускай с ней любезничает Маниньо, с меня хватит одноклассниц из лицея, на что мне сдалась сопливая деревенщина из четвертого класса какой-то захолустной школы в Голунго? Как это она говорила, хвастушка несчастная?
— В школе Родригеса Грасы я первая ученица, и мама еще не решила, стоит ли переводить меня в колледж при женском монастыре. Правда, она уже говорила об этом со своим кузеном, и он обещал написать туда…
Двенадцатилетняя соплячка с медовыми глазами и желтыми, как солома, волосами, galinha cassafo, a saliente[15], как сказал, передразнивая ее повадки, Пайзиньо, ты болтаешь без умолку о вступительных экзаменах в лицей, но чего ты добиваешься, упорно уставившись на меня, и чего больше — меда или желчи — в твоих широко раскрытых глазах?
— Значит, ты мой двоюродный брат?
Раздается свисток паровоза, поезд пыхтя трогается с места и медленно движется. Окутанные моросящим дождем, мы кажемся совсем нереальными, еще более далекими друг от друга.
— Ты Маниньо?
Я отрицательно качаю головой. «Клянусь кровью Христовой, освященной просфорой, козьим пометом, что ничего не скажу!» Я молчу, не проронив ни слова.
— Значит, ты другой брат?..
Вот именно другой, чертовка! И мне нестерпимо хочется нарушить данную полминуты назад клятву и выругаться.
— Тот самый умница, который все знает, умеет рисовать и писать сочинения? — продолжает она. И мама невольно улыбается заключенному перемирию.
— Ну что же ты! Почему ты не поцелуешь свою двоюродную сестру Марию?
— Ну что же ты, дурачок! Поцелуй скорее свою крестную! Прямо стыд и срам, прости господи! Вы уж извините его, сеньора!
Отец смеется. Смуглый мальчуган прячется за мать, слышен отцовский голос:
— Ладно. Приходи за одеждой завтра. Сеньора недавно приехала, она устала с дороги, да и ребята тоже.
Только припоминая ночь после посещения той женщины, когда я ворочался в постели, не в силах уснуть, все подробности разговора между отцом и матерью и клятвы отца, я в состоянии объяснить, почему вдруг так изменилось и осунулось лицо матери, разглядывавшей мальчугана.
— Это же в порядке вещей, жена! У них такой обычай: когда им понравился белый, они просят его быть крестным отцом их детей…
Отец смеется беззаботным смехом уверенного в себе человека, который умеет отличить правду от лжи и всегда говорит правду:
— Надо же такое выдумать! Мои глаза у этого ублюдка, безотцовщины! Словно такие женщины знают, от кого у них дети… Я согласился быть крестным отцом, только и всего!..
Это твои глаза, Пауло, конечно, это твои глаза, я вижу их у этого мальчугана. Он не так-то уж черен, скорее похож на белого, который давно не мылся. Я хорошо знаю твои глаза, я видела их каждый день у детей — Маниньо и Майш Вельо, но мне не хочется верить, что это действительно так, что ты любил черную женщину, я ничего не знаю о них, я их только видела, а какие они внутри, похожи на нас? Как же ты мог это сделать, муженек, ты, такой брезгливый, такой чистюля?
Ты думала о колдовстве, о приворотном зелье, о наговорной воде, мама, ты думала то же самое, что я теперь думаю о тебе, и ты правильно угадала.
Чувствуют ли женщины, страдающие от измены мужей, кровное родство своих детей с их незаконными братьями и сестрами?
Солнце нещадно палит, и мне хочется поскорее уйти отсюда, забыть об этой двери, только что освещенной солнцем, а теперь находящейся в тени, здесь мне встретилась официантка с волосатыми, как у моей матери, ногами, узнавшая меня через два года. Мне хочется пройтись из конца в конец по этой улочке, которую я люблю и ненавижу. Пайзиньо тогда так и не пришел, мы прождали его несколько часов, он испортил мне обед, и это по его вине я был жесток с Коко, потому что перед глазами у меня стояла светлая курчавая голова, залитая кровью, а в ушах отдавались ритмичные удары резиновой дубинки и неторопливый голос полицейского, понимающего, что ему подвластно даже время, — он не спеша раскуривает сигарету, но и пальцем не шевелит, чтобы прекратить избиение:
