— Нет, голубчик, так не годится!.. Давай выкладывай все по порядку. Нам надо знать все, сукин сын! Ну, будешь говорить или нет? На что ты надеешься, непонятно…
Я было собрался объяснить Маниньо, что не только поэтому не люблю жареную курицу, но он оборвал меня на полуслове, захохотал и рассказал обо всем на свой лад:
— Видели бы вы физиономию Майш Вельо, когда его тошнило от жареной курицы и маниоковой каши с подливой! Превосходная, кстати сказать, была курица, да и соус отменный, не знаю, отчего его вырвало, наверное, впервые попробовал такое блюдо, мне оно всегда страшно нравилось, а этот тип занимался политикой с молодых ногтей, желудок его, видите ли, не принимал ангольской еды, он ее слишком «уважал», не мог потреблять, как позднее повторилось и с мулаточками…
Щелчок по носу, другой щелчок и подзатыльник, поднятый стакан с вином, шумная радость, омраченная отсутствием Пайзиньо, — он так и стоял, окровавленный, у меня перед глазами.
— За твое здоровье, Маниньо!
— За ваше, Майш Вельо и все мои друзья!
Меня вырвало маниоковой кашей с курицей, и, как учил отец, я крикнул:
— Черномазые! Шелудивые псы!
Малыш нашей соседки захихикал, но всегда немногословный сын нашей прачки с яростью набросился на меня:
— Черный — это уголь, а ты дерьмо белесое!
Я ощетинился, приготовился дать отпор, заглянул в его голубые глаза, такие же, как у Маниньо и как у меня, другой паренек тоже захотел вмешаться, «подлить кофейку», лишь потом я узнал, что означает «подлить кофейку», и сразу стала ясна расстановка сил: мне расхотелось начинать драку. Их было двое, я побоялся, что драка пойдет не по правилам, они меня здорово поколотят, а Маниньо еще слишком мал, однако именно он метко запустил в обидчика камнем, и из белокурой курчавой головы хлынула кровь.
Но нет, не потому я не люблю жареной курицы, и мне не «запретили есть кур», как утверждал Маниньо, но это я открыл для себя позднее и уже не могу поделиться с тобой открытием, а ты бы порадовался, мой младший братишка, узнав, как я был счастлив в тот день, как мне приятно до сих пор восстанавливать его в памяти — только мы с мамой знаем, и поэтому она никогда не возражает, если я отказываюсь есть курицу, даже когда отец грозит залепить мне подзатыльник, — это было еще до твоей смерти, до того, как ты произнес эту фразу: «Безмятежно жиреющей курице и невдомек, что сегодня воскресенье».
«А у тебя волосы как перья у взъерошенной курицы!» Я видел, какую причинил ей боль. Мария побледнела, ее девичья гордость была задета. Но это еще были пустяки, этого было мало — подумаешь, я ее обидел, и она огорчилась, я сам огорчился еще больше, меня куда сильнее задели ее слова, сказанные в дверях, когда я пришел к ней, чтобы позаниматься, а в доме никого не оказалось, он был тихий и словно необитаемый в тот вечер, только ее медовые глаза, устремленные на меня, блестели в темноте коридора. Я открыл дверь и уже собрался уходить, но она с гордым видом заложила руки за спину, прислонилась к стене, выпрямилась, выставив свои груди, появившиеся у нее за два последних года. Передо мной была уже не соплячка, некогда спросившая: «Значит, ты другой брат, умница?» Теперь Мария неожиданно расхохоталась, и ее злой смех уязвил меня в самое сердце.
— Ты трус и слабак! Где уж тебе иметь дело с девушками! Твоя сестра говорила мне…
— А у тебя волосы как перья у взъерошенной курицы! — взвился я, точно ужаленный осой, не знаю, что мне причиняло острую боль — ее оскорбление или уверенность в том, что я и в самом деле оробею и у меня не хватит смелости сделать с ней то, чего она ожидала, и потому мое оскорбление показалось мне новым притворством, новым проявлением трусости. Но Мария никогда меня не любила, я понял это сегодня, пройдя из конца в конец Торговую улицу, мою незабвенную улочку, о которой я столько слышал в Музее Анголы. Мария сама обхватила меня руками, прижалась ко мне и поцеловала в губы пылко и неумело, с такой яростью, что на губах у меня выступила кровь, и с тех пор мы всегда целовались, точно влюбленные враги, да мы такими и были, хотя никто, кроме нас, этого не знал и мы никогда не признавались в этом друг другу.
Мария была моей единственной и постоянной возлюбленной, пока не вышла замуж за другого; и любовь к ней являлась для меня постоянным источником радости, вплоть до сегодняшнего дня, 24 октября, а теперь ее уже нет, потому что в моем сердце радость смешалась с болью и в нем царят теперь смятение и печаль. Я направляюсь в церковь Кармо, я избрал эту старую дорогу нашей старой Луанды, мне хочется побывать там, где Маниньо ругал меня за то, что я не решался сделать выбор; теперь я знаю, он доказал мне своей жизнью и смертью, что старые дороги никогда не приводят к цели. Ведь он сам оказался на узкой проселочной дороге, или тропе, чтобы проделать путь домой в покрытом от мух москитной сеткой гробу, и глаза его плотно сомкнуты — должно быть, это от пива; мы выпили его слишком много, поджидая Пайзиньо и разговаривая. Никто не слушал своего собеседника, все было уже прочитано и разобрано, обсуждено и рассмотрено.
