«Руки — это наш мозг!» — младшему брату понравилась эта мысль, и Коко, снимая и надевая очки, все старался убедить его, что раз такое утверждение верно, то, перевернутое наоборот, оно и подавно будет правильным. То есть поэтому, стало быть, следовательно…
— А ты что скажешь, Майш Вельо?
Сегодня я скажу, что направляюсь к тебе, что мне хотелось бы видеть сейчас лишь солнечную улыбку Пайзиньо, стоящего позади тебя у дверей таверны, где солнечный луч золотит столб пыли.
— Я с тобой согласен…
— Me cago en la leche de tu acuerdo![16] — так, кажется, говорили герои Хемингуэя?
Я тоже знаю этот роман, ты прекрасно помнишь, как я читал его для тебя, терпеливо переводя с английского языка на португальский, ты сперва заливался счастливым смехом — тебе ужасно нравился старый Ансельмо, сопровождавший англичанина, а потом, когда старик умер, ты плакал, потому что он «сделал то, что должно было быть сделано, зная, что если он это сделает, то умрет», ты сам мне признался, а теперь ты не хочешь этого выполнить, не хочешь сделать то, что должно быть сделано. Вот в чем загвоздка, ты меня хорошо знаешь, младший братишка Маниньо, ты меня знаешь и уже догадался, о чем я думаю, и хочешь ответить, но что меня больше всего выводит из равновесия, мой благородный брат и товарищ, так это твоя манера смешивать истину с ложью или полуправдой, и теперь мы уже не можем быть искренними, как прежде, в детстве.
— Я тебе объясню, дружище! Послушай меня хорошенько! Ты и все те, кто, подобно тебе, включился в освободительное движение — а я надеюсь, оно станет развиваться! — вы, кому выпала судьба родиться несколькими годами раньше, чем я…
Ты молча смотришь на меня, а говорит Коко, но перевести его слова на общедоступный язык могу только я, и я это делаю, поглядывая на дверь позади него, сердце мое учащенно колотится от выпитого и от тревоги за Пайзиньо — где же он пропадает, почему не идет? Ты говоришь: берись за оружие и иди воевать, неси свои лозунги в массы, претворяй свои мысли в дела, не болтай попусту. Вот тогда мы посмотрим. Поймут ли они тебя? Примут ли они тебя? Не думай об этом, Майш Вельо… Иначе зачем ты учился, читал столько книг, зачем ходил на собрания молодежи? К чему этот неподдельный страх в твоих глазах, исказивший твое красивое лицо, которое мне так нравится, — и все оттого, что не идет Пайзиньо, его нет, и ты содрогаешься от ужаса, представляя, что с ним может случиться. Это уже не пустяк, не ваши напыщенные слова! Ты ведь не пойдешь в лес, к партизанам, Майш Вельо, наверное, нет. Я знаю, что ты боишься, однако чувство собственного достоинства в тебе сильнее страха, и ты преодолеешь его и пойдешь, если надо, хотя он будет следовать за тобой как тень. Но с каждым пройденным шагом ты будешь освобождаться от страха, пока окончательно от него не отделаешься, измученный непосильной борьбой, но целый и невредимый. Конечно, малая крупица твоих опасений все-таки останется, хотя ты и разделаешься с унижающей тебя трусостью. Можно победить страх, однако тебе никогда не преодолеть неуверенность, это куда серьезней, ведь ты такой, у тебя математический ум и трезвая логика. И ты не уверен, что они поймут тебя, Майш Вельо, и они сами не смогут тебе этого обещать, у них тоже нет уверенности. Ее обретают лишь в процессе борьбы и труда: сражаясь и созидая, человек тоже меняется. Возникнув и утвердившись, эта уверенность вновь обратится в сомнение. И тогда для тебя останется только один путь…
— Эта сложная действительность обогатит литературу новыми темами и новым жизненным опытом, — говорит Дино, глядя прямо в ставшие серо-стальными от ненависти глаза Маниньо, и слова его отдаются эхом в мгновенно наступившей тишине.
