Трусливое сердце, ты сыграло со мной скверную шутку, зачем ты, малодушный предатель, сделало так, чтобы вся кровь мгновенно отхлынула от моего лица и я стал совсем бледным, белым как мел, заскрежетал зубами, начал непроизвольно зевать! Лучше заставь поток моей крови течь спокойно и безмятежно, как полноводная река при ветре или в безветрие, при луне или без луны; и ты тоже предательница, моя красная кровь, капли которой смешались с белой глиной во время нашей детской клятвы: «Клянусь кровью Христовой…» И ты, брат, мой сводный брат, сын моего отца, с похожими на мои глазами, поддерживаешь мое убывающее мужество. Ты — полководец муссеков, значит, тот человек, евший папайю из Фунды, арестован? Это и означают слова о грозди бананов? А вдруг он не выдержит пыток и все расскажет? Он знает только, что я белый, который сказал: «Твой отец Франсиско», он видел меня только один раз. Погоди, Пайзиньо, не уходи, иди сюда, посиди рядом со мной, совсем скоро принесут Маниньо: четыре разные руки, ружейный салют, неподвижное знамя — ведь сегодня нет ветра. Но ты так и не придешь на похороны, ты сам велел соблюдать осторожность, мы уже стояли в дверях, я что-то нарочито громко сказал, чтобы заглушить твои произнесенные шепотом слова: «Мы больше не будем встречаться, пока я тебе не дам знать».
— Глядите! Это там, вон на той улице… Дона Эструдес, окажите мне такую любезность, оставьте для меня гроздь бананов…
— А как надо правильно говорить, сеньор, гроздь или связку? А как произносится — гроздь или грость? Скажите, мне так хочется знать. Ага! Значит, гроздь. Да благословит вас господь за помощь!
Для своего возраста мы казались высокими и умели хорошо читать и писать, и слесарь по металлу Брито, всю жизнь проработавший в мастерской, почерневший от пыли и копоти, величал нас, мальчишек, «сеньорами», точно мы были взрослыми. И вот эту дружбу со слесарем Брито я считаю началом нашего счастья, И одновременно источником глубоко затаенной боли, ты о ней знаешь, Маниньо, а ты понятия о ней не имеешь, мамочка, раз ты требуешь, чтобы я вскочил с места и направился к входной двери, где меня ожидает сеньор Брито. Но я не пойду к нему, мама, не пойду. Потому что он причинил мне величайшее зло, какое только мог причинить; потому что он заставил меня испытать такие же страдания, какие выпали на твою долю, когда ты узнала о смерти младшего сына; потому что из-за него я лишился покоя счастливого своим неведением ребенка, каким был до тех пор, любознательного первого ученика, получавшего награды в школе. «Ах, так это тот самый умница, который все знает и даже умеет рисовать?..» — как я тоскую, Мария, о нашем прошлом, об этой твоей необдуманно жестокой насмешке, больше даже, чем о том, что впервые увидели мои глаза и чего я не забуду, пока бьется сердце.
Для тебя, Маниньо, горят восковые свечи, они будут сопровождать твою душу в полумраке церкви, и для него тоже; от тела мертвого юноши с трудом оторвали убитую горем мать, целовавшую его засыпанные песком глаза с криком боли и ужаса, веками раздававшимся над ангольской землей: «Mon’ami, mon’ami! a-mu-jibila nê!»[27]
Его обвинили в воровстве и принялись обыскивать, уже мертвого, разорвали рубашку, белые брюки, даже синие в полоску трусы, высыпали на землю все содержимое папки, которую он нес под мышкой, не забыли и о пряжке на ремне, о темных очках, обо всем, что страх и уснувший разум считали опасным и подозрительным, а ты, скорбящая мать, в твоем широком одеянии из черной материи, распахнутом, точно крылья огромной летучей мыши, сосущей кровь мертвеца, казалась им зловещим предзнаменованием грядущих бед. Кто-то зажег свечу, маленький огарок за упокой души этого несчастного, который мирно шел с работы домой, когда вдруг весь наш муссек наполнился криками, топотом бегущих ног — я распахиваю окно, все кафе и скверы на улице Сан-Пауло опустели, и разъяренная толпа вопит, охваченная единым порывом:
— Смерть негру!
Никто не знает, кого и за что хотят убить, народу сбежалось едва ли не сто тысяч человек, и все кричат, пытаясь скрыть свой страх. Ты это видел, Маниньо, я тоже видел, и тогда Пайзиньо захлопнул окно, потому что ты готов был из него выпрыгнуть, я удержал тебя взглядом, три пары одинаковых глаз глядят друг на друга — одни в отчаянии — оттого, что нельзя выйти на улицу и показать всю силу своего гнева; другие в тоске — оттого, что не может восторжествовать справедливость; третьи — мои — исполнены печали и тревоги, они устремлены на юношу в белом, прижавшегося к стене, ладони его рук, точно белые бабочки, взлетают навстречу дикой своре бродячих собак мабеко:
— Я ничего не брал, хозяин! Клянусь, это не я!
Округлившиеся от ужаса глаза и страх, сжимающий кольцо, стиснутые кулаки, закрытые ставни, ветер смерти бежит по улицам, ветер выпущенных на волю оборотней, и нет поблизости колдуна, способного их усмирить, подчинить своей власти. Кулаки, камни, палки, хриплое дыхание, короткие возгласы: «Так его, так! Хорошо! Получай, мерзавец!» — сбегаются опоздавшие:
— Смерть негру!
