Мне ужасно хочется зареветь, но мне почти шесть лет, мама говорит, я мужчина в доме, и этому мужчине, одетому как девчонка, приходится терпеть прикосновение белой и мягкой руки священника, такие руки никогда ко мне не прикасались, дедушкина рука была вся сморщенная, а мамина такая жесткая, загрубевшая от работы, что у меня все болело, едва она притрагивалась ко мне. Белая рука гладит меня по волосам, и они болят у корней, сразу видно, священник не умеет соразмерять ее силу: у него никогда не было детей и он не привык их ласкать, он даже не смотрит на меня, его рука слепа, это рукоятка машины, он заглядывает в опущенные долу глаза матери, и та робко говорит:
— Да, сеньор священник… Большое спасибо, сеньор священник… Благодарение господу, сеньор священник…
Мы с ней одновременно протягиваем священнику шесть яиц, которые я держу обеими руками, и курицу со связанными крыльями, я понятия не имею, для чего нужна курица, я никогда не пробовал ее мяса, даже не знал, что кур едят.
— Значит, вы отправляетесь в Африку? Пауло все-таки решился? Он был не очень-то примерным прихожанином… не ходил слушать мессу… Едете, значит, в Африку, да? На родину черррномазых, чтобы их цивилизиррровать?
Мама прощается, целует у него руку, он кропит нас святой водой, а мне хочется рассмеяться, потому что Маниньо в своем углу строит гримасы, высовывает язык, но я не отвязываю ослика-работягу, не вступаю в игру, священник брызгает на нас водой, кропит ею, и я сохраню в памяти его слова, пока не услышу их здесь, сейчас, в насчитывающей несколько столетий церкви пресвятой богоматери Кармо в квартале Ингомбота нашей родной Луанды, но как жаль, что Маниньо больше не может состроить мне забавную рожицу, мертвецы — народ серьезный, иначе затаенный смех мучал бы угрызениями совести тех, что стоят у гроба, вплоть до их собственных похорон.
— Dominus vobiscum![25]
Лошадка плетется рысью, по бокам у нее свисают переметные сумы, на всаднике черная шляпа, как это говорится — переметные сумы или седельные вьюки? — и верующие бегут за ним вслед по пыльной дороге, ухватившись за стремя, каждый со своей стороны, вот такими я представляю себе пастырей божьих, глядя на священника церкви Кармо, такими я их всегда себе представлял, и меня разбирает смех, когда мадемуазель Виктория велит мне читать на уроке басню «Старик, мальчик и осел», она постоянно наказывает меня, называет ослиным ухом, ибо я никак не могу дочитать басню до конца, хохочу до слез, а потом получаю по двадцать четыре удара палматорио[26] по каждой руке.
— Доминос епископ?
— Твой отец Франсиско!
Товарищ, открывший мне дверь после обмена этими напоминающими церковную службу словами, возвращается к столу, он в майке и шортах и ест спелый плод папайи, дынного дерева из Фунды, ест прямо ложкой с отколотой ручкой, потом достает из горшка с вечнозеленым растением макамбирой старый свернутый носок, вытряхивает оттуда скомканный бумажный шарик, разглаживает его, расправляет, но бумага не поддается, остаются складки — и я вижу мелкие, четко выведенные буквы, это почерк Пайзиньо, держу пари, «клянусь кровью Христовой…». Сидя в этой комнате на утрамбованном земляном полу, он писал записку, стол ему заменял вон тот стул, в руках он держал огрызок карандаша: ему нравится писать такими, — да, это почерк Пайзиньо.
— Нам необходимо перейти в подполье, это его приказ…
— Хорошо.
Пайзиньо так и не придет на похороны Маниньо, я этого еще не знаю и все поглядываю на часы, вытаскивая их из-под манжета слишком широкой для чужого пиджака рубашки, но этот незнакомый человек смотрит на меня так же внимательно, как заставляли смотреть Пайзиньо, когда его приводили ко мне в контору, капитан нам еще не звонил, мама то ли уже приготовила, то ли еще ощипывала кур для жаркого, чтобы поставить их в холодильник, Рут стучала по клавишам машинки, печатая тексты отчетов и официальных сообщений, поглядывала на море из окна своей комнатушки, она ощущала запах моря, словно находилась в лодке далеко от берега или уже совсем рядом с ним, «Подтягивай шкоты, Майш Вельо, подтягивай сильней, держись по ветру!», как в тот день, два года назад, когда она почувствовала смерть в смехе Маниньо. Все повторилось и на другой день. Только смерть никогда не повторяется, два года пролетят незаметно — «…Моя любовь, прошло уже три месяца военных действий, а мой пистолет-автомат еще ни разу не выстрелил», — и сердце привыкло его ждать, видеть, как он уходит и возвращается, не иметь о нем известий, любовь превратилась в номер полевой почты, который Рут ставила на конвертах своих ежедневных писем. Капитан еще не пришел с отражением в глазах предсмертной улыбки Маниньо, чтобы положить ее рядом с его обескровленным трупом к ногам тех, кто так любил его, лучшего среди нас… Этот незнакомый человек сказал:
— Ваша кузина Жулия из Голунго прислала вам гроздь бананов. Грузовик оттуда находится у отеля «Национал». Вы хотите, чтобы я принес их сюда, или сами за ними сходите?
Это был условленный знак опасности.
