Я тоже все это знаю, Коко, я тоже знаю, и именно поэтому говорю тебе: да, было такое время, был такой уровень умственного и общественного развития, когда надо было убивать и умирать, таков был закон, и ему подчинялись не рассуждая, я это знаю, как и ты; но все знать и все понимать не значит все принимать. Не требуй от меня, чтобы в 1962 году я принял и одобрил все, что происходит сейчас в нашей родной Луанде, не требуй даже моего понимания. То была психология старой эпохи, но времена изменились, а психология осталась прежней, такого не должно быть, мой друг Коко, грызущий старинные документы, точно жучок салале. Не должно быть! И потом, существует еще одно обстоятельство, ты не мог о нем умолчать, ты сам заговорил о нем, ведь ты честный малый. Рут улыбается мне, как она чиста и прекрасна, как хорошо, если бы она провела своим мизинцем по моим взбухшим на руке венам и усмирила бурлящую кровь, ты сказал: дарственная, я тоже все понимаю, однако нелегко объяснить то, что я думаю, моему другу Коко, ах Рут, Рут, дай мне только покончить с этим архивным жучком, и я тебе улыбнусь, клянусь, я стану тебе улыбаться, чтобы видеть, как ты заулыбаешься в ответ, потому что для меня это все равно что вытащить счастливый жребий — жизнь, любовь — пан или пропал.
— Дарственная? А кто дал ему право дарить?
Так даже лучше, мой низкорослый приятель, надень очки, без очков ты еще уродливее, и не нервничай — так оно даже лучше. Это мы составим дарственную, только не для того, чтобы прибрать к рукам все богатство страны, уже год ведется война, повсюду льется кровь, и это дает мне право сказать: мы поставим печать на дарственной грамоте, — мы, что сражаемся на фронтах и убиваем друг друга. Остальное принадлежит истории: если времена переменились, психология, образ мыслей тоже должны перемениться, пускай даже с помощью бомбы или гранаты, — мы, мой приятель, представители прежней психологии, уже принадлежим истории, здесь, сейчас, на этой площадке под деревьями, озаренные лунным светом нашей родной Луанды. Но ты, моя любимая, — иное дело, позволь мне улыбнуться тебе, я хочу, чтобы у наших будущих детей была другая психология, потому что настало другое время, позволь мне запечатлеть эту дарственную на твоей коже, в твоем теле, согласна?
Я читаю все это в твоем взгляде, Маниньо, тебе дали двухнедельный отпуск, ты смотришь на эту мулатку, в присутствии которой я робею, она сидит рядом со мной, а Пайзиньо бродит неподалеку, молча размышляя о еще неизвестных мне проблемах, и вот я вижу, как ты поднимаешься с места, оставляешь Коко одного барахтаться в пыли истории и улыбаешься нам, полководец древнего королевства, в пышном одеянии, в шляпе с пером и шпагой, ты улыбаешься Рут, стоя перед ней уже совершенно спокойный, — стебелек цветка, вскрик боли, недозволенное в дамском обществе слово — вот что ты для нее такое.
— Пойдем поедим мороженого?
Ты лежишь на спине, на кровати нашей матери, глаза твои сухие, ты все еще не пришла в себя, что будет, когда ты очнешься от горя? Истерический смех, рыдания в четырех стенах белой палаты, наивная песенка о любви, которую ты станешь напевать каждый день?
Ты никогда не будешь принадлежать другому. Я слышу, как ты говоришь не произнесенные тобой слова, что по собственной воле, в здравом уме и твердой памяти ты милостиво предоставляешь своей абсолютной королевской властью моему младшему братишке Маниньо дарственную, вступающую в силу с этого дня и получающую неопровержимую ценность документа среди живых на веки веков.
Я знаю, мне рассказывала мама, что впервые я ел курицу в начале мая того года, когда мы приехали на нашу родину, в Луанду. Мне было тогда около шести лет, но я вижу тебя, Маниньо, словно это было вчера, слышу, как ты говоришь: «Безмятежно жиреющей курице и невдомек, что сегодня воскресенье», ведь это мой младший братишка, покрытый тюлевым покрывалом, лежит в полумраке церкви, и усталые люди нарушают зевками исполненную почтения к смерти тишину. Я уважаю твое горе, мама, и твою усталость тоже, ты колотишь себя в грудь и твердишь, вся сотрясаясь от рыданий: «Почему? Почему? Почему?» — только не проси, чтобы я смотрел на тебя, не заставляй меня видеть тебя в этот момент. Я был с тобой в церкви, и Маниньо тоже, приходский священник, коммивояжер благословений, был в полном парадном облачении, а позади него толпились прихожане со своими мешками и корзинками, ты была такой молодой и красивой, твое широкоскулое лицо светилось радостью и здоровьем, совесть твоя была спокойна, этот покой зиждился на вере в бога и на слепом доверии к его служителям на земле, завещанном тебе прошлыми веками, когда крестьянки бегали зимой босиком и сбивали с деревьев плоды оливок с благословения сеньора священника. Ты держала курицу за крылья, чтобы она не квохтала, а у меня в маленьких ребячьих руках было полдюжины яиц, по три в каждой, вид у меня был пришибленный, точно у ослика-работяги на привязи, священник так и сказал, раскатисто произнося букву «р»: «Ослик-ррработяга на пррривязи!»
