Я уже спрятал в ящик письменного стола фотографию прежних времен и снова нахожусь в церкви, где пахнет смертью; поставщик автотранспорта, отец юной девушки, оказался прав. Всегда ли бывает так, что нечистые оказываются правы? Это мне должен разъяснить Пайзиньо, но я не имею права его разыскивать, он даже не сможет прийти попрощаться с Маниньо, теперь нас, ребят из Макулузу, осталось только двое.
— Но ведь мы мужчины!
Я не хочу тебя видеть, мама, когда войду в церковь, и потому поджидаю удобного случая, чтобы отыскать тропинку, которая бы увела меня подальше от ритуальных обрядов со свечами и торопливой молитвой на латыни. И все же мне ужасно хотелось бы еще раз взглянуть на Маниньо, лучшего из нас, кому предназначались улыбки девушек и запах роз.
Запах смерти, запах кофе, запах роз, река крови внутри нашего тела — сколько пронесет она в себе запахов за всю жизнь? — запах вымытого душистым мылом тела Марии и зеленой травы, примятой нашими телами; запах сырости из глубины пещеры Макокаложи; запах сухой земли, смоченной первыми каплями дождя, когда гроб Маниньо, лучшего среди нас, опустят в могилу. И наконец, запах жженых клопов — вам никогда не приходилось на выпускном балу в честь окончания лицея нюхать этот запах, которым пропитался взятый напрокат костюм? — мне всего шестнадцать лет от роду, и моя любимая девушка говорит с милой улыбкой, уверенная в своей красоте и неотразимости:
— Что за странный запах! Это от костюма или еще от чего-нибудь?
Мария, Мария, какой непосредственной ты была во всем, даже в своей жестокости, ты жила с нами, пока кузина Жулия не решила, что я слишком вырос, чтобы ты могла оставаться у нас в безопасности, и переселила тебя в семью к Фонсекам, у которых сын был еще маленьким, а отец даже в кино не ходил без пиджака, мать же с трудом удерживала равновесие на пятисантиметровых каблуках, ты же знала, отчего у костюма такой запах, охота на клопов была одним из твоих немногих удовольствий по воскресеньям — жечь, давить, расплющивать, уничтожать.
Огнемет из свернутых в трубку газет, дым напалма от горящего керосина, кипящая вода в больших консервных банках и твои побелевшие от волнения губы, ты кричишь:
— Вон они там, там! Маниньо, дави же скорей, дави их, дурень!
И они, ошалевшие от яркого солнечного света, расползались кто куда, похожие на крохотных тараканов; мы наступали на них босыми ногами — щелк, и готово — капелька крови и этот запах, о котором ты говорила на выпускном вечере, только ты уже не была ни искренней, ни непосредственной, ни откровенной, ты не сказала прямо — пахнет клопами, а выразилась неопределенно: «Это от костюма или еще от чего-нибудь?»
Конечно, еще от чего-нибудь, Мария, еще от чего-нибудь: огромная на высоких ножках двуспальная кровать с медными шишечками и лепными украшениями над четырьмя колоннами, которые мама каждое воскресенье начищала лимонным соком с золой. И ведра кипящей воды, горящие факелы из газет, и охота на клопов, а в конце дня, когда мама садилась наконец отдохнуть, ее прерывающийся от отчаяния голос:
— Неужели мы никогда не покончим с клопами?!
И я, не оглядываясь, сбегаю по лестнице, ты несешься за мной и около старого заброшенного домика на склоне холма начинаешь бить меня кулачками в грудь, злая и холодная, тебе хочется, чтобы я в своем унижении захлебнулся рыданиями. Меня легко довести до слез, ты давно уже поняла, Мария, что я редко смеюсь и часто плачу, глаза мои не обманывают, и твои глаза медового цвета тоже не лгут, просто я не умею по ним читать. И пока до нас все еще доносится смутный шум — это разъезжаются по домам выпускники лицея: хлопают дверцы автомобилей, мама со служанкой или отец приехали охранять со всей строгостью невинность своей дочери, чтобы кто-нибудь не воспользовался ее неопытностью, они боятся утратить это сокровище, а вместе с ним честь, которой у них никогда не было, — мы считаем звезды, я тебе их показываю, ты запоминаешь, глядя мне в глаза, и даже сейчас мои пальцы помнят выпуклость вышитого белым мулине цветка на твоем голубом платье. «Я сама его вышивала», — гордо заявила ты мне, и я даже не мог представить твою склоненную над работой спину, я видел только твои медовые глаза, которые лгали даже тебе самой, лгали мне, а нам обоим хотелось верить, что все это правда.
