Рут в церковь не пришла, незачем искать ее глазами; будто окаменевшая от горя, она все так же неподвижно лежит на кровати моей матери. А вдруг я ее сейчас увижу здесь? Вдруг подойду вместе с ней к Маниньо, к живому Маниньо, не к тому, что лежит в гробу? Но проще оставаться на месте, я начинаю уставать, легче представить его рядом со мной в воображении — вот мы втроем: я, Рут и полководец королевства любви, которому она подписала дарственную на себя самое, — присутствуем на отпевании покойника в церкви Кармо. Я веду Рут под руку, но мы уже не на новогоднем ужине в офицерском клубе, и я не знаю, кто со мной рядом, в голове у меня помутилось. Должно быть, это от запаха ладана и восковых свечей, они напоминают чьи-то глаза и, словно фонарики, освещают переход в потусторонний мир по мосту над рекой забвения — в Ормуз или Ариман? Да, должно быть, это от ладана, от всех впитавшихся в мою кожу запахов. Прости меня, Рут, наверное, я всю жизнь буду говорить встреченным мною женщинам «прости», я их недостоин, они никогда не нравятся мне безоговорочно, целиком, что-то в них раздражает меня, вызывает протест. И теперь я жалею, что ты осталась дома, я предпочел бы видеть тебя здесь, около меня, моя мулаточка, почти невестка. Я вижу тебя как живую: большие, широко раскрытые глаза, карие и наивные, словно нарисованные, четкие дуги бровей, густые короткие ресницы, нос — какой у тебя нос? Чуточку вздернутый, хотя ты этого не признаешь, одно удовольствие видеть, как раздуваются, трепещут его крылья, когда ты радуешься. Губы — разве в нашем словаре существует лишь одно слово «чувственные», чтобы описать твои губы? Они у тебя целомудренные, выражающие любовь к жизни. Овал лица самый обыкновенный, черные волосы разви́ты. Вот таким видится мне твой образ, нарисованный мною в воображении, только все равно это не ты, тебя здесь нет, моя почти невестка. Едва я соберу воедино твои черты, едва удастся уловить их, одну за другой, во всех подробностях, и хоть на мгновение составить из них единое целое, как все опять рассыпается, ускользает от меня, но это и не важно, все равно это не ты. Недостает какого-то пустяка, незначительной на первый взгляд особенности, отличающей тебя от других. Может быть, ласкового тепла, излучаемого твоей кожей? Или ее анисового оттенка, напоминающего по цвету орех кола-макезо? Или чуть заметной гримаски, едва намечающейся морщинки около губ? Улыбка — это жизнь, истинная жизнь, а истинной жизни как раз и не хватает в созданном мной образе, этот пробел можно восполнить, только если ты окажешься у меня перед глазами и скажешь со своей всегдашней улыбкой: «Приходи ко мне, Майш Вельо! Мы послушаем твою любимую музыку „Кабулу“…» — вот теперь ты такая, как обычно, настоящая.
Ты существуешь только с нами, только около нас.
Маленький дикий кролик кабулу на изумрудном лугу саванны, поросшем невысокой светло-зеленой молодой травой, белое пятно, перемещающееся прыжками, маленький кролик в зеленом космосе полей, взятый на прицел охотниками; крокодилу жакаре́, владыке подводного царства, ничего не стоит тебя схватить, ты такой жалкий и беззащитный, но еще более хрупка человеческая жизнь — ее легче оборвать, чем подстрелить кролика, которого на бескрайней плоской равнине подстерегает охотник.
Жизнь — нечто очень конкретное, я чувствую это по твоим непролитым слезам, по твоему отсутствию на похоронах Маниньо. И я встаю, посмеиваясь над самим собой, и ты ведешь меня, неисправимого идеалиста, за руку, и, если меня не распирает гордость оттого, что ты сама пригласила меня танцевать — о, какое нарушение приличий! — это потому, что я тебя искренне уважаю, потому что я всегда улыбаюсь, вспоминая, что ты однажды мне сказала, наверное, ты уже забыла об этом, мы были на острове Муссуло, Маниньо спал под кокосовой пальмой, мы с тобой болтали о том о сем, и вдруг ты очень серьезно, почти обиженно ответила на еще не произнесенные мною слова:
— Не унижай меня жалостью, Майш Вельо! Ведь я не калека…
И всякий раз как ты мне улыбаешься, моя будущая невестка, я думаю: как хорошо, что через несколько месяцев ты ею станешь, вот такой я тебя люблю, искренней и прямой, пышущей здоровьем, ты отнюдь не напоминаешь товар из роскошного магазина в пышной упаковке, к которому даже подступиться страшно из опасения его испортить.
Мы танцуем, наша радость омрачена — две падучие звезды не могут одновременно оказаться на танцплощадке, а Маниньо пробегает по небосводу, держа в объятиях Марикоту. От искренне любящей женщины ничего не скроешь, повторяю тебе.
