Да ты все равно что Иисус Христос, мой брат, я вижу, как ты берешь его под руки, чтобы втащить в такси, но внезапно он падает на землю, в темноте лишь белеет его парадный мундир, а Маниньо с евангельской улыбкой архангела Гавриила, победившего дракона, поглаживает ушибленные суставы пальцев. И где это он научился такому боксерскому приему?
— Этот негодяй ведет за собой смерть! Подобные субъекты действуют мне на нервы, у них не хватает мужества, чтобы повеситься. Ей-богу, я бы сам купил для него пять метров самой прочной веревки! Или он думал, что на войне только и будет делать детей местным женщинам да распевать «С днем рожденья поздравляю» на именинах деревенского вождя?
Убивать или умирать, идти на войну или дезертировать — вот наши четыре времени года.
И когда ровно через минуту и пятьдесят три секунды ты поцелуешь Рут, потому что наступит полночь и начнется 1963 год, третий год войны, в глазах твоих отразится лишь печаль Зиты.
Я иду по улице, ведущей в каменоломню, сегодня суббота, мы, ребята из Макулузу — Пайзиньо, Кибиака и все остальные, — связаны веревкой, и чернокожий учитель шагает рядом с нами. Он вспотел, приказывает, куда идти дальше, однако даже теперь веселье брызжет в нас через край. Мы наказаны, но связывает нас не веревка, удерживающая всех в одном ряду, а иная, невидимая нить, ибо наши недруги из Кармо, Ингомботы и Макулузу уже знают: мы решили сыграть с нашим учителем очередную шутку, никто не признался, что это сделал именно он, и тогда наказали всех. Солнце смеется вместе с нами, и мы заливаемся хохотом, тщетно пытаясь сохранить серьезную мину, нас еще ожидает наказание. И отец на пороге дома грозит мне ремнем:
— Погоди, вот я тебе задам, когда вернешься!.. С ними надо держать ухо востро, сеньор Симеао! Им бы только кататься на лодке да бездельничать, а родителям приходится тратить на учебники последние гроши…
Сейчас будет выходить похоронная процессия, я убегаю в церковный сад, я хочу увидеть Маниньо только на кладбище в квартале Крестовое нагорье, я хочу засмеяться вместе с ним, вот он стоит в дверях домика, где живет наш приятель Шошомбо, и, приложив рупором руку к губам, громогласно стыдит всех нас:
— Uatobo! Uatobo! Ukamba о sonhi…[36]
Мы почти одинаково свободно говорили на двух языках, наша процессия по пути повстречалась с группой законтрактованных на принудительные работы, их сопровождает сипай[37], и, завидев нас, они начинают смеяться, а мы смеемся над ними, ведь я еще не знаю, что работать на прокладке дороги, получать от сипая удары кнутом из гиппопотамовой кожи, обжигать босые ступни раскаленным, как железо, гудроном — не приносит радости, которая переполняет наши сердца, и, так как учитель Симеао, понукая нас, дергает за уши, они, настоящие узники, поют нам, узникам понарошку:
Маниньо отправляется вместе с Рут на прогулку, оба хохочут как сумасшедшие, никто никогда в целом мире не будет больше так хохотать, — мой мир тесен, он ограничен церковью Пресвятой девы Кармо, сейчас выйдет похоронная процессия вместе с командиром отряда, где сражался Маниньо, слесарем Брито, мамой.
Группы скованных за шею рабов, процессии мертвецов, узников-африканцев, законтрактованных на принудительные работы, демонстрации свободных людей — вся история проходит у меня перед глазами, — это последнее, о чем я успеваю подумать, прежде чем берусь, улыбаясь, за край гроба Маниньо, мертвого капитана смертей в непроходимых лесах нашей родины Анголы.
