Но я еще не достиг океана, траурный кортеж покинул кладбище, а я сбежал, мне хочется пройтись пешком, пускай это каприз, но мне хочется пройтись пешком. Мими позаботится о маме; ей-богу, Рут заслуживает этой прогулки пешком, она лежит на постели моей матери, еще более тихая, чем обычно, глаза ее устремлены в небо, где парят птицы, она все еще не пришла в себя. А когда очнется от забытья, истерически засмеется, заплачет или запоет песенку, которую мурлыкала потихоньку на ухо своему возлюбленному в парке Героев обороны Шавеса, на коленях у нее лежала книга Коллет «Первая любовь», она так никогда и не дочитала ее до конца, привлеченная лишь яркой обложкой и названием. Любовь нельзя сравнивать с плодом, скорее это паутина прожилок на зеленом листе, ведь так?
У нее больше нет первой любви, никогда не будет.
Листья мулембейры шелестят от ветра, вздымающего с земли красный песок, на котором отпечатались следы танцующих. Марикота громко смеется, показывая белые зубы; у нее такой смех, что сразу можно понять: она знает, что кожа, внешняя оболочка человека — это еще совсем не то, что шкура у ягуара, очень часто ею прикрывается оборотень. Рут танцует со мной, такая тихая, задумчивая, ее внутренний ритм ощущаю один лишь я, а Маниньо — полководец смеха; только в тот раз меня там не было, я бродил по сонным улочкам старой Луанды, споря с Коко, когда ему пришла в голову эта мысль, он воскликнул — мне потом рассказывали, мне говорили, Кибиака тоже вспомнил:
— Когда я умру, поставьте мне на гроб граммофон, пускай он играет…
Не для Маниньо ли исполняет оркестр «Кумпарситу»? Слышится мелодия «Кумпарситы», знамя, покрывающее гроб, не шелохнется, ветра нет, и оно, знамя смерти, безжизненно свисает с крышки гроба, сабля и фуражка лежат рядом, твое тело танцует теперь «Кумпарситу» в такт нашим нестройным шагам. Мы несем гроб, нас четверо, разного роста и комплекции, и у каждого своя походка, свой ритм, каждый танцует по-своему это скорбное танго, направляясь к раскрытой могиле — усыпанный цветами Маниньо весь отдается танцу, мои движения четки и размеренны, я пытаюсь заставить и Рут придерживаться этого ритма, но она следует совсем иному внутреннему ритму, чем я: «Да у тебя, Майш Вельо, просто мания выполнять, как положено, фигуры танца!» Эта мулаточка во всем хочет подражать своему полководцу. Кибиака, обыкновенный парень из муссека, танцует, когда подвернется случай, и ест, когда находится еда, однако он всегда соблюдает достоинство, а Пайзиньо? Пайзиньо не умеет танцевать — и все же танцует лучше всех, никто не смеется над его неуклюжестью, и девушки наперебой выбирают его, хотя он и наступает им на ноги; слова его убеждают, что он — единственный настоящий танцор, и никто не замечает его промахов, Пайзиньо никогда не предаст, ко всему в жизни он относится серьезно — из восковых сот своих дней он добывает мед для других.
Нас четверо, и у каждого свой особый ритм и своя походка, мы несем на руках веселый гроб своего детства, при нашем приближении из кустов то и дело выпархивают птицы кинжонго, и вдруг раздается крик:
— Майш Вельо! А Майш Вельо?!
Это маменькины сынки из Голубого квартала Ингомботы, явившиеся раньше нас с другой стороны, оттуда, где простираются леса Сельскохозяйственной академии, оказывается, уже расположились с удочками на нашем месте, придется с ними драться, и я в нерешительности замедляю шаги: нас четверо, а этих вторгшихся в наши владения наглецов шестеро. Пайзиньо предостерегающе поднимает над головой лук:
— Ведь мы мужчины!
Нас обволакивает тишина, мы уже не бежим, а продвигаемся вперед мерным шагом, осторожно, держась на расстоянии друг от друга, тут командует Маниньо, хотя он и младше всех. Солнце освещает верхушки деревьев, кустарник и густая трава не шелохнутся, ветра нет, на спокойной глади озера красные отблески, и вдруг трава заколыхалась, точно по ней пробежала волна, — это удирает шестерка трусов; чтобы они нас не обнаружили, мы делаем вид, будто ничего не замечаем. Поглаживая припрятанные в карманах камни, мы хохочем, видя, как они улепетывают. Пайзиньо кладет на землю лук и стрелы — это оружие не годится, иное дело — оружие огнестрельное, свинцовые пули, и каждый из нас вынимает из карманов свои камушки и складывает их на землю, словно опоясывая лес магическим полукругом. Кибиака передает приказы командира Пайзиньо, тот передает их мне, и я выглядываю из травы, пестрящей цветами и плодами, — никого, кругом тишина, значит, маменькины сынки с позором бежали?
— Недоноски, трусы несчастные! Им бы только за мамочкин подол держаться!
