Рассыпала жемчужины-слова:
«О ты, с клеймом любви ко мне пришедший,
Ты, говорящий ласковые речи!
Да, в сердце у тебя засела боль,
Но всё-таки тебя спросить позволь:
Ужели этого страданья птица
Лишь в сердце у тебя теперь гнездится?
Пусть болен ты — светло в твоем саду,
А я от боли средство где найду?
Моя сильнее боль, но я немею,
Но я к тебе отправиться не смею.
Ты можешь тайну разгласить свою,
А я в душе ее от всех таю.
Влюбленный бьет в набат своей надежды,
А на влюбленной — робости одежды.
Влюбленный пишет письма о любви,
Влюбленная таит мечты свои.
Влюбленный плачет о разлуке с милой,
Влюбленная молчит с душой унылой.
Влюбленный у ее шатра поет,
Влюбленная отраву жизни пьет.
Влюбленный ищет встречи вожделенной,
Влюбленная подобна птице пленной.
Влюбленный до небес вздымает крик,
Взглянуть желая на любимый лик,
Влюбленная свои скрывает речи,
Хотя мечтает и она о встрече.
Кто в песне о любви заговорил,
Влюбленных двуединство сотворил.
Влюбленный и возлюбленная дева —
Одной и той же песни два напева».
Запела у него душа, едва
Услышал он душевные слова.
Он в возбужденье разорвал рубаху,
Склонился пред возлюбленной ко праху.
Мечтал он, светлую постигнув страсть,
Как тень ее, к ее ногам упасть,
Поведать ей о том, как ночь провел он,
Страдания пылающего полон.
Однако соплеменники Лайли
Со всех сторон к нему с приветом шли.
Он ощутил испуг непостижимый
И, не поведав слов своих любимой,
Отправился в тоске в обратный путь.
Дрожало сердце, и болела грудь.
Скакал и пел он, уязвленный болью,
Песнь по степному разлилась раздолью:
«Сородичи подруги дорогой,
Дорогой бы поехать вам другой,
Чтоб не было меж ней и мной преграды,
Чтоб досыта и я вкусил отрады.
Что горше может быть: во тьме ночной
Влюбленный плачет, потеряв покой;
С больной душой, в которой ноет рана,
К любимой приезжает утром рано;
Он хочет ей поведать о любви,
О пламени, бушующем в крови,
Но чужаки, сочтя себя родными,
Становятся преградой между ними,
Ни слова не дают ему сказать,
И душу, и язык решив связать!
С такими пусть никто судьбу не свяжет,
Пусть ласкового слова им не скажет!»
Так день прошел. Сошла ночная мгла,
Вновь Кайса на мученья обрекла.
Глаз не сомкнул и в эту ночь страдалец,
К шатру зари он прибыл, как скиталец.
Опять умчался он в степной простор,
Туда, где был его Лайли шатер.
Безлюдно, тихо было на равнине,
А посторонних не было в помине,
И Кайс, избавясь от ночных тревог,
Ее шатра поцеловал порог
Она раскрыла полог пред влюбленным,
Приняв его с почетом и поклоном.
В той книге, что ведет рука любви,
Они — заглавная строка любви.
Они и любят оба, и любимы,
Как сахар с молоком, нерасторжимы.
Лайли к нему склонилась головой,
Кайс — голову теряет, разум свой.
У Кайса нежно опушились щеки,
Лайли — пушинку — кружит вихрь высокий.
Лайли кудрей раскрутит завитки,
А Кайс немедля падает в силки.
Кайс шутит, остроумием чаруя,
Лайли смеется, сахар свой даруя.
Лайли пьянит манящей красотой,
А Кайс любовной муки пьет настой.
Короче: от свидания такого
Прочнее стала их любви основа.
Открылось ей достоинство любви,
Он стал одним из воинства любви.
Она, влюбленная, и он, влюбленный,
Любви признали высшие законы.
ЛАЙЛИ ПЛАВИТ МАДЖНУНА В ТИГЛЕ ИСПЫТАНИЯ, УДОСТОВЕРЯЕТСЯ, ЧТО ЗОЛОТО ЕГО ЛЮБВИ СОВЕРШЕННО, И УДОСТАИВАЕТ ЕГО ЧЕКАНОМ БЛАГОСКЛОННОСТИ
Тот, кто писал о горестях людских,
Нам предложил такой заглавный стих:
Увидела Лайли, что Кайс прекрасный
Пылает к ней любовью жаркой, страстной.
Но есть ли в этой страсти глубина?
Достойна ли взаимности она?
Однажды собрались в саду равнины
Прелестные девицы и мужчины.
Лайли, чуть на красавца бросит взор,
Раба приобретает с этих пор,
На девушку она с улыбкой глянет,
И та навеки ей рабыней станет.
Лайли внимала восхваленьям слуг,
Когда к любимой Кайс приехал вдруг
Лицо его покрыла пыль дороги,
Душа полна любви, полна тревоги.
Он землю пред Лайли поцеловал,
Он божью милость на нее призвал,
Но Кайс не удостоился и взгляда,
Казалось, что она ему не рада.
Игрива, обольстительна, томна,
Притворно брови хмурила она,
Со всеми, кроме Кайса, говорила,
Всем, кроме Кайса, звонкий смех дарила,
Всех, кроме Кайса, к радости звала,
Со всеми, кроме Кайса, весела.
Лицом была ко всем, к нему — спиною,
Была со всеми доброй, с Кайсом — злою.
Кайс на нее глядит, но каждый раз
Она как бы не видит робких глаз,
Кайс говорит ей ласковое слово —
Она прилежно слушает другого.
Уловки, ухищрения Лайли
Страданье сердцу Кайса принесли.
К любимой прискакал — и что нашел там?
Его тюльпан был красным — стал он желтым![29]
С лица скорбей завесу он совлек,
И вздох его был долог и глубок.
Он слезы с каждой уронил ресницы, —
Нет, жемчуга на желтый лик страницы:
«Где прежний мой успех и где почет?
Куда теперь судьба меня влечет?
О, если бы Лайли узнала жалость,
Лишь мне, других оставив, улыбалась,
Сидела б лишь со мной наедине
И речи б говорила только мне!
Я испросил бы у нее прощенья
Всем, на земле свершившим прегрешенья.
Безгрешен я, но лишь ее одну
Прошу теперь — простить мою вину.
Ходатая найдет ли виноватый?
Но эти слезы — верный мой ходатай!»
