Услышав просьбу жарких, светлых слез
И ту газель, что милый произнес,
Лайли от всех мгновенно отвернулась,
И подошла к нему, и улыбнулась,
Сказала с нежной ласкою в речах:
«О воинства страдальцев шахиншах!
Мы оба — я и ты — влюбленных двое,
Нам без любви постыло всё живое,
Не плотью — сердцем слиты я и ты,
Мы суесловны, но душой чисты.
Нахмурила я брови, но не думай,
Что на тебя смотрю с недоброй думой,
Я лишь на людях зла — и неспроста:
Боюсь, что нас коснется клевета.
Любовь да будет сокровенным кладом:
В нее никто пусть не проникнет взглядом!»
Внимая вести радостной такой,
Утратил Кайс рассудок и покой,
Упал в беспамятстве, как бы под сенью
Той стройной пальмы стал бесплотной тенью,
Не шевелился на одре земном, —
Решили, что заснул он мертвым сном.
Из глаз пролили на страдальца влагу,
Но юношу не привели ко благу.
Боясь, что больше нет его в живых
И что в убийстве заподозрят их,
Пустились в бегство те аравитяне,
Прервав свое веселье для стенаний.
Никто, помимо Кайса и Лайли,
Ни близко не остался, ни вдали.
Лайли к его склонилась изголовью,
Смотрела на недвижного с любовью,
Как бы шепча: «Страдал он день за днем,
Покуда не заснул последним сном.
Любви познал он смуту и тревогу,
Из-за любви он отдал душу богу».
День догорел. Маджнун раскрыл глаза —
Пред ним любимой вспыхнула краса.
Он зарыдал, — казалось, в день ненастный
С ресницы каждой хлынул ливень красный.
«Единственный! — услышал он Лайли. —
Ты — повесть, что влюбленные прочли.
Но как сознанья ты утратил звенья?
Кто дал тебе вино самозабвенья?»
Сказал: «Тобой, тобою мне дано
Беспамятства печальное вино!
Ты отвернулась от меня сначала,
Красноречивая, со мной молчала,
Ты руку сблизила с другой рукой,
Не я с тобой был рядом, а другой,
Ушла ты от подобных мне, смиренных,
Унизила меня в глазах презренных.
В конце концов ты сжалилась и вновь
Явила ласку мне, волнуя кровь.
Меня ты страстью напоила сладко,
Велев испить всю чашу без остатка.
Твои слова ожгли меня огнем,
Меня ты опьянила тем вином!
В беспамятство меня поверг твой пламень,
Что ж делать: я ведь человек, не камень!»
Лайли, услышав юноши ответ,
От счастья расцвела, как вешний цвет.
Сказала: «О души моей стремленье,
Моей бессильной плоти исцеленье!
Хотя ты изнемог из-за меня,
И в сердце твой ожог — из-за меня,
Мои сильнее боли и терзанья,
Еще о них не сказаны сказанья».
Постигнул Кайс отраду из отрад,
Обрадованный, поскакал назад.
ЛАЙЛИ И МАДЖНУН ЗАКЛЮЧАЮТ ДОГОВОР ВЕРНОСТИ И ПОДТВЕРЖДАЮТ ЕГО КЛЯТВАМИ
Та, кто прекрасное вгоняет в краску,
Чья красота напоминает сказку,
Родоначальница сладчайших нет,
Начала жизни радостный побег,
Та, кто завесой таинства одета,
Цветок весенний верности и света,
Лань, уловляющая смелых львов,
Та, кто приводит в трепет смельчаков,
Из-за которой, оборвав глаголы,
Перестают молиться богомолы,
Из-за которой движутся на торг
Любовь, самоубийство и восторг,
Кто, поглядев, Иран сжигает взглядом,
Для глаз аравитян сверкает садом,
Чьи звон запястий, золото тесьмы
В смятение приводят все умы,
Кто страстной песней, мудрым ли рассказом
Рассудок возмутит, похитит разум, —
То есть Лайли, в чью прелесть влюблены
Не только Кайс — безумцы всей страны,
Увидела, что Кайса дух и тело —
Любовь, которой в мире нет предела,
Чья верность — драгоценное литье:
Не нужен пробный камень для нее.
Когда он утром к ней приехал снова,
В нем верности открылась ей основа,
Она его желала, ей была
Его улыбка — родником тепла,
О счастье весть в его ловила взоре,
Поведала слова о договоре,
Чтоб их союз упрочить навсегда
И боль его развеять без следа:
«Клянусь глазами чистоты нетленной,
Что проникают в тайны всей вселенной;
Клянусь могучей мудростью сердец,
Познавших дней начало и конец,
Изведавших сокровища творенья,
Постигших прозорливцев озаренья;
Клянусь я тем, кто странствует в пыли,
От родины и от друзей вдали;
Клянусь я каждой пери черноокой,
Как лунный свет — прекрасной и далекой;
Клянусь мечтой, скрепившей наш союз;
Как мудрые советуют — клянусь,
Что на земле не зародится сила,
Чтобы меня с тобою разлучила,
Что не погаснет память о тебе
В моей душе, да и в моей судьбе;
Что в сей обители печали буду
Я без тебя печалиться повсюду;
Что мне милее кончить жизнь, скорбя,
Чем долго жить с другим, забыв тебя;
Что, если выбрать можно мне свободно,
Мне изо всех тебя избрать угодно;
Что будет мне как враг иль как чужой
Тот, кто с тобою покривит душой;
Что только ты — мой свет, моя отрада,
Что без тебя мне и друзей не надо;
Что мне никто не нужен на земле,
Пока в земле не лягу я во мгле;
Союз, что нас отныне сопрягает,
Меня от всех тем самым отторгает
Любовь к тебе да будет той казной,
Что хватит мне в юдоли сей земной».
Когда Лайли, верна и беспорочна,
Себя связала договором прочно,
Она, лишь Кайса видя пред собой,
Пошла отныне узкою тропой:
Лишь в Кайсе жизни поняла значенье,
Провозгласив от прочих отреченье.
На шее ожерельем стал ей друг,
Оторвала подол от прочих рук.
К ней утром Кайс шаги направил снова,
Верблюдицу в степи оставил снова,
Восславил день вчерашний: тем трудней
Была, сказал он, ночь разлуки с ней.
Вот сумерки упали на окрестность.
