Сказав это, Катри гордо закинула голову и прошествовала в дом, в каморку швейцара. Там она надела соломенную шляпу, поправила ее перед зеркалом и собралась уйти, но повариха Лизабет преградила ей путь.
— Возьмите ваше жалованье, — ледяным голосом напомнила она, небрежно протягивая золотой.
Катри взвилась от возмущения, хотела оттолкнуть руку, но потом опомнилась:
— Жалованье я честно заслужила усердным трудом. Мне нечего стыдиться. Это не подарок. — Она взяла деньги и пошагала к двери на террасу.
Выйдя во двор, Катри громко произнесла:
— Призываю Бога и свою совесть в свидетели. Со мной обошлись несправедливо, я не заслужила такого позорного обращения.
В это время мимо нее в дом проносили тело Конрада. Носильщики заслоняли туловище, и Катри отвернулась, охваченная болью и ужасом. Тем не менее взгляд ее невольно скользнул по сапогу на левой ноге, каблук которого волочился по земле, и она тут же мгновенно вспомнила, как принесли домой ее брата Баши. Охваченная страданием, Катри потеряла выдержку. Безмерная жалость исторгла из ее груди сдавленное рыдание. Она прошла сквозь толпу гордая и прямая, как всегда, ни на кого не глядя и ни с кем не попрощавшись.
Потрясенные люди пропускали ее со смешанными чувствами — восхищаясь и ужасаясь, сочувствуя и проклиная. С одной стороны, ее уход был похож на расправу, с другой же казалось, будто она идет прямым путем с сознанием своей невиновности и суд людской ее не касается.
Жозефина и Берта поспешили за ней.
— Не воспринимайте все так буквально! — утешала Жозефина. — Нельзя все понимать дословно.
— Не надо мерять такой строгой меркой, — увещевала Берта, — надо же посочувствовать горю сестры.
Остальные кельнерши смотрели холодно и безучастно.
Катри неудержимо стремилась вперед. Возле деревянного сарая она осталась одна. Одиночество было холодным и безутешным, огромным, безмерно огромным и пустым, до отчаяния пустым, словно она затерялась где-то в вечности.
Возле кегельбана ей повстречались два бестелесных образа. Руки их сплелись, прекрасные лица сияли счастьем и надеждой: она и Конрад. Это видение смягчило ее душу, которую бесконечная, неистовая боль хотела повергнуть оземь, на священный клочок земли, где совсем недавно они посадили древо своего союза, украсив веселыми вымпелами и флажками. Словно сотней сильных рук удерживала ее природа, чтобы на этом священном месте она покорно, тоскливо и страстно выплакала свое горе. Но гордость не позволяла Катри согнуться, а упрямство гнало прочь отсюда. Она заплакала, уткнувшись лицом в ладони.
— И как раз в тот миг, — всхлипывала Катри, — когда думаешь, когда веришь, что счастье…
Потом она погрузилась в сумерки, быстрыми равномерными шагами пошла вдоль виноградника, наполняя все вокруг низкими грудными звуками своего печального плача. Но вскоре из боли родился гнев. «Зачем было приходить, разыскивать меня и упрашивать, чтобы я оказала любезность?! Мне прекрасно работалось в лечебнице. Там меня чтят и умеют ценить. Да если бы я хотела, если бы хоть как-то дала понять! «Интриганка! Охотница за мужчинами!» Кто? Я? Я вовсе не стремлюсь пролезть в хозяйки. Стоило пожелать, и я бы получила все на тарелочке, да еще и получше, чем в «Павлинах». Мне не нужно подлавливать мужчин, они сами себя предлагают мне. Но разве я в этом виновата? Я вовсе не из тех, кто идет им навстречу. Мне нужен только один-единственный, который будет мне мил и которого я стану уважать. И у меня, как у всякой другой, есть на то священное право. Конечно, она всем распоряжается, имеет права и полномочия, может запретить мне переступать порог дома, хотя стоило мне сказать всего одно словечко, и он бы представил меня всему народу как свою невесту, ведь он же собирался это сделать! Посмотрела бы я тогда, кто запретил бы мне занять подобающее место у тела жениха! Я не смею даже увидеть его и дотронуться до него, не могу поцеловать в бледные губы в первый и последний раз! Ладно, обручились мы или нет, на свете есть правда и верность. Слово есть слово — сказано ли оно публично или с глазу на глаз. А когда двое порядочных людей дали друг другу слово, то оно сохраняет свою силу и без кольца, свидетелей, священника или чиновника. Он дал мне обещание, а это значит, что он принадлежит мне на вечные времена, мертвый или живой. И никакой другой он не принадлежит, какого бы смешного идола она из него ни делала! То, что он под конец не узнал меня, вовсе ничего не доказывает. Ведь это же понятно! У того, кто борется со смертью, борьба поглощает все силы, и дух не может отвлекаться ни на что иное».
Тут ее опять охватил новый приступ горя, так что она громко застонала. Вдруг Катри остановилась и повернулась лицом к «Павлинам».
— А впрочем, разве она обручена? — Катри с силой стиснула губы, не давая злому слову сорваться с языка. Но не смогла удержаться:
— Если бы одна особа знала, какие глазки строил мне некий доктор! — Катри пошла дальше. — Я просто снова вернусь в водолечебницу, — решила она.
