Внизу у склона, где херрлисдорфские виноградные лозы спускались к рубистальским скалам, из виноградника вслед ей прозвучало насмешливое хихиканье.
Безусловно, это были ваггингенцы, ибо только враг может радоваться чужому горю. Катри моментально повернулась и обрушила на тех, кто был в винограднике, проклятия:
— Позор вам, богооставленные убийцы! Пусть каждого из вас в смертный час душит совесть, вам наверняка не миновать ада. Я не молюсь о том, чтобы вас убил гром небесный, ибо молния Господня слишком чиста для таких вонючих удодов, как вы. Неужели это мужчины? Это кривое, уродливое, ублюдочное отродье, эти кастраты, трусливые, бессильные, хилые, безголосые? Ну ладно, довольно. Я своими глазами видела, как он его ударил ножом, знаю, кто ударил, и вместе со мною это знают другие. Убийца известен, его назовут по имени. Это Маттисов Михель из Нижнего Ваггингена, и никто иной. Я дала ему по роже в танцевальном зале, я покажу на него пальцем на суде и скажу: это ты. И я подтвержу это клятвой. А если семья убитого не захочет подавать в суд, я сама обвиню убийцу, пойду к прокурору и не отступлю, пока не добьюсь суда и кары. А если прокурор не захочет, я заставлю его выполнить свой долг при помощи государственного советника и газеты.
Когда после этих слов мимо нее пролетел булыжник, Катри в два прыжка перескочила через невысокую каменную ограду, вырвала подпорку от виноградной лозы и погрозила нападавшим с таким видом, как грозят собакам.
— Эй, вы там! Я всего лишь слабая девушка, но если нужно будет, то пойду против такого сброда, как вы. — Потом, постояв какое-то время с вызывающим видом, Катри с презрительной миной отбросила подпорку и пошла своей дорогой вдоль железнодорожной насыпи к вокзалу.
За ее спиной послышалось шарканье ног, кто-то похлопал пальцами по ее плечу. Несмотря на темноту, она узнала верхневаггингенского адвоката.
— Катри или как вас там! Вы отдаете себе отчет о степени ответственности, беря на совесть такую клятву? — промямлил он.
— Конечно, — насмешливо ответила Катри, не замедляя шага. Адвокат дернул ее за юбку.
— Но ведь у вас доброе сердце. Вы же не станете зря накликать беду на человека, который, быть может, скорее, из юношеской запальчивости… — и адвокат показал большую блестящую пятифранковую монету. Но Катри так толкнула его локтем под дых, что монета зазвенела, прыгая по каменистой дороге, после чего адвокат с руганью отстал от нее, чтобы разыскать в темноте свои деньги.
На железнодорожном переезде Катри перешагнула через закрытый шлагбаум.
— Эй, стой, стой! — возмущенно крикнул сторож, — вон поезд идет!
— Ну и пусть! — коротко бросила Катри и оказалась уже по другую сторону путей.
На вокзале было довольно много народу. Вид у всех был торжественный, как на похоронах. Все разговаривали вполголоса, ужасались происшествию и жадно ожидали новостей. Хотя «Павлины» были отсюда не целиком видны, да к тому же усадьба погрузилась в сумерки, люди все-таки продолжали смотреть вверх, на гостиницу, собравшись в зале ожидания и осуждая местные нравы. Приход Катри стал новым поводом для перешептываний, а когда глаза всех присутствующих устремились в ее сторону, ей почтительно уступили место.
Начальник станции вежливо снял перед ней фуражку.
— Неужели это в самом деле правда? — осторожно спросил он.
Катри не сдержалась.
— Да, правда то, — крикнула она, — что лучшие в этом мире погибают, а худшие оказываются победителями.
Нойберша, хозяйка станционного трактира, нежно взяла ее за руку.
— Не лучше ли выйти из толпы, пока придет ваш поезд? Ждать еще не меньше четверти часа.
— Поезд номер двенадцать и без того уже опаздывает на двадцать две минуты, — вежливо добавил начальник.
— Пойдемте, — настаивала Нойберша. — Посидите немножко, вам надо успокоиться.
Катри позволила увести себя через дорогу в садик, в беседку.
— Здесь вам совершенно никто не будет мешать, — утешала Нойберша. — Вы, должно быть, убедились, что у нас тут все просто ужасно по сравнению с вашей благородной водолечебницей.
Но Катри молчала, недовольно сморщив нос. В беседке, стоя на коленях, положив руки на скамейку и уткнув в них растрепанную, косматую голову, всхлипывала женщина в измятой юбке. Плакала она так, словно ей навсегда был заказан путь в царство небесное. Нойберша принялась толкать и трясти ее, помогая подняться; потом дала пинка ногой.
— Юкунда, встань же наконец! Ты своим глупым ревом не сможешь его воскресить!
Юкунда не обращала внимания на тряску и пинки. Тело ее раскачивалось из стороны в сторону, а всхлипы превратились в горестный вопль.
Поняв свое бессилие, Нойберша оставила ее в покое.
— Не обращайте на нее внимания, Христа ради, — со вздохом попросила она. — Это же Юкунда. Даже у неразумной скотины и то больше ума.
Катри села на краешек скамьи, взглянув на Юкунду как на что-то нечистое.
— Может, подать вам рюмочку вина? — пыталась подольститься Нойберша.
— Нет, спасибо.
— Тогда, может, поставить свечу? Уже заметно стемнело. Катри отказалась.
Скрестив руки, Нойберша молча застыла на месте, лишь время от времени вздыхая.
