Этот высокий акт гражданского мужества и прекрасный документ поэтической публицистики погладил очень против шерсти империализм вообще, германский в особенности. В Германии Шпиттелер был объявлен отщепенцем, изменником. Правда, зато обратили на него внимание во Франции, и среди французов нашлись люди, для которых поэзия Шпиттелера была такой же осчастливливающей находкой, как для пишущего эти строки.
В этой статье я намеревался только, в дополнение к данным статьи доктора Койгена, дать некоторый очерк судьбы Шпиттелера. Прибавлю к этому лишь несколько общих замечаний о смысле его поэзии.
Я не совсем согласен с доктором Койгеном, когда он говорит о «безысходном пессимизме» Шпиттелера, хотя в этом утверждении он не является одиноким. Более прав Герберт Штегеман, а вместе с ним Мейснер и некоторые другие, указывающие, что сурово-пессимистическая оценка вселенной как раздавливающего, бездушного механизма, в который парадоксально брошены чувствующие организмы, побеждена у Шпиттелера красотой и любовью. Созерцание этого мира, внутренне ужасного, но внешне прекрасного, творчество новых миров, прекрасных насквозь, и в особенности подвиг героической души, преисполненной дарящей добродетелью, не могущей не любить в силу самой величественности своей, в силу широты и интенсивности своей жизни, — вот те просветы, на которые указывает Шпиттелер и при наличности которых миросозерцание не может быть названо безысходно пессимистическим, ни даже вообще пессимистическим, ибо в этом термине уже таится превосходная степень, а скорее — трагическим.
Штегеман идет дальше и утверждает, что в Шпиттелере мы имеем поэта и этика, который синтезирует индивидуализм и социализм. Этот синтез получается именно в добровольном, естественном служении общечеловеческой задаче со стороны личности, по всем инстинктам своим не могущей иначе, подобно солнцу светящей, с полной непосредственностью ненавидящей зло, являющейся альтруистической в силу одного лишь стремления быть верной себе самой, своей душе, своему внутреннему единоличному долгу. Эта идея лишь брошена Штегеманом и может быть весьма интересно разработана на примерах шпиттелеровских созданий. Штегеман полагает, что то, о чем теоретически провозвещал Ницше, то, к чему он подходил — образ сверхчеловека в его светлом ореоле свободного служения культурному росту человечества, — со всей конкретностью художественного воплощения дано нам Шпиттелером в его Прометее и Геракле, в его Аполлоне, Гермесе и Зевсе.[113]
«Для меня несомненно, — говорит тот же критик, — что Шпиттелеру суждено все более становиться средоточием интересов прикосновенных к литературе и этике кругов современного человечества».
Для меня это тоже несомненно. Много хочется, можно и должно сказать о швейцарском великане, и в свое время это будет сказано.
Луначарский А.В. Собр. соч. в 8 тт. Т. 5. М.: Худож. лит., 1965. С. 361 — 366.
Имя Карла Шпиттелера стало известным после одной его политической речи и присуждения ему Нобелевской премии. Нельзя быть уверенным, что в глазах многих людей премия эта не явилась наградой за речь. В Цюрихе в 1915 году семидесятилетний поэт публично заклеймил нарушение бельгийского нейтралитета и германскую политику. Для этого требовалось известное мужество, так как Германия была единственной страной во всей Европе, где творчество Шпиттелера было известно; к тому же немецкая Швейцария благоразумно избегала раздражать свою опасную соседку. Но мужество было в натуре Шпиттелера, как и гениальность. Одной опасностью больше или меньше — он не придавал этому значения. И, высказавшись, он перестал об этом беспокоиться.
Зато другие об этом побеспокоились. Со всех сторон полетели в его люцернский дом поздравления «союзников». Статьи и речи, депутации, восхваления, публичные чествования. На чествование в Женеве Французская академия послала нескольких своих членов. Это дало повод к забавному зрелищу, когда люди, не читавшие ни единой строки Шпиттелера, из кожи вон лезли, чтобы собрать у себя в саду букет риторических цветов…
С тех пор прошло десять лет. Лучше ли осведомлена публика о Шпиттелере? Что знают сейчас из произведений Шпиттелера во Франции? Две или три второстепенные книги: «Лейтенант Конрад», этот своего рода фокус поэта-мыслителя, пожелавшего доказать самому себе, что он может, если ему захочется, написать реалистическое произведение. Возможно, кое-кто читал «Имаго», книгу, успеху которой благоприятствует сейчас мода на Фрейда. Но основное произведение, гигант, возвышающийся над эпической поэзией нашего времени, это — «Олимпийская весна» и оба «Прометея» — два альпийских великана, — многие ли во Франции (и даже в Швейцарии) поднимались на эти вершины? Подозревает ли публика, что этот недавно умерший человек — одной породы с Гёте и Мильтоном?
