В августе 1916 г. Луначарский посетил Шпиттелера в его доме. Однако подлинного сближения между швейцарским писателем и русским революционером не произошло: узнав о взглядах эмигранта, о том, что он видит в его творчестве «синтез социализма и индивидуализма», Шпиттелер тут же охладел к русскому почитателю. Однако это не помешало Луначарскому сохранить восторженное отношение к «гениальному пророку». В предисловии к книге «Этюды критические» он писал: «Созвучие Шпиттелера, настроенного несколько аристократически, а сейчас даже почти реакционно, с нашими днями не всякому дается, хотя оно, несомненно, существует, ибо Шпиттелер — самый героический, я бы сказал, героико-трагический из нынешних поэтов». Не соглашаясь с распространенными утверждениями о «безысходном пессимизме» Шпиттелера, Луначарский обращал внимание на то, что сурово-пессимистическая оценка бездушной вселенной побеждена у него красотой и любовью, что он воспевает подвиг героической души, преисполненной дарящей добродетели. Поэтому он не пессимист, а, скорее, трагический гуманист.
Точно обозначив характер мироощущения Шпиттелера, Луначарский не стал углубляться в выяснение его политической позиции. О том, что отделяло швейцарского писателя от русского революционера, рассказал в «Дневнике военных лет» Роллан: «Шпиттелер не счел нужным как-либо поздравить Луначарского с революцией в России. В глубине души он вовсе не был обрадован этой революцией. Прежде всего он, аристократ духа, никогда не скрывал своего презрения к демосу. Кроме того, в пору долгого пребывания в молодые годы в России он общался только с аристократами и сохранил о них восторженные воспоминания. Он был глубоко огорчен, что эта старая Россия рушится».
Это впечатление Роллан вынес из бесед со Шпиттелером. Но существуют и собственные свидетельства швейцарца, достаточно много писавшего на политические темы. Например, в статье «О народе» он резко критиковал исходные положения французских просветителей-материалистов, называвших народом только тех людей, которые не относились к правящим или привилегированным слоям. Шпиттелер полагал, что разделять «власть имущих» и «народ» — значит находиться в плену насквозь ложной «догматически-революционной философии». Вину за «доктринерски-революционные ошибки» он возлагал на «иностранные теории», и Луначарский в его глазах был, надо полагать, одним из носителей таких теорий. Не удивительно, что Шпиттелер отказался от дальнейших контактов с русским «разрушителем старого мира», и тому пришлось вести переговоры об издании «Избранного» на русском языке с дочерью писателя. Шпиттелеру было безумно жаль уходящей России, где он провел годы духовного возмужания, созрел как художник. О времени, проведенном в Петербурге и Финляндии, он писал: «Сказочная жизнь, счастье, красота, благородство, дружба. Я словно вознесся над всеми земными бедами и низостями». Если судить по произведениям Шпиттелера на русскую тему, в том числе и по включенному в «Избранное» рассказу «Федор Карлович», можно сделать вывод, что писатель не только достаточно хорошо знал реалии русской жизни и, вероятно, язык, но и высоко ценил такие «традиционные» ценности, как человечность, верность долгу, нравственная чистота. Не удивительно, что в упомянутом рассказе, в центре которого знаменитое восстание на Сенатской площади, он на стороне законной власти, а не безоглядно рискующих своими и чужими жизнями офицеров-бунтарей. Видимо, такой взгляд на события внушила ему петербургская аристократическая среда, с которой он, учитель-иностранец, общался отнюдь не на равных в житейском плане, но чувствовал себя равным среди равных в духовном.
К сожалению, в предлагаемый читателю сборник не вошли эпические поэмы Шпиттелера — каждая из них по объему могла бы составить целую книгу, а фрагменты годятся разве что для хрестоматий. Но и то, что вошло, позволяет судить о масштабе личности художника и своеобразии его редкостного таланта, отмеченного стихийной мощью и оригинальностью. В своих эпических, лирических и прозаических произведениях Карл Шпиттелер создал совершенно особый поэтический мир, в котором модернизированный миф сопряжен с действительностью, микрокосм с макрокосмом, иносказание с точно воссозданным обликом реальной жизни. Это позволило ему обогатить и расширить возможности художественного слова, насытить его глубинным философским содержанием, в преходящем увидеть и запечатлеть дыхание вечности. И даже в чем-то (это прежде всего касается использования мифа и притчи для постижения конфликтов и коллизий современности) предвосхитить развитие литературы XX века.
