Когда я о нем спросил, тетя подняла левую руку с этим кольцом и долго держала ее перед глазами, поскольку зрение у нее ослабело.
— Это и вправду траурное кольцо, — задумчиво ответила она через некоторое время. — Человек, подаривший его, уже давно покинул этот мир. Рядом с другими оно выглядит не столь блестяще, но, пожалуй, это мое самое любимое кольцо. Такое толстое оно оттого, что внутри лежит небольшая прядь волос, которую можно увидеть, открыв потайную коробочку. Я не делала этого уже много лет, да и сейчас не хочу — слишком сильные переживания. А эмалевую надпись ты и сам можешь прочесть.
Тетя протянула мне руку с кольцом и я разобрал слова: «Будь счастлива!» И рука вновь опустилась на шелковое одеяло.
Некоторое время мы молчали.
Я понимал, что с кольцом связана какая-то история, но не хотел вызывать ее из забвения. Видимо, она была печальной, а мне следовало беречь дорогую больную. Однако я был чересчур любопытен, чтобы не попытаться окольными путями приоткрыть завесу тайны, потому вскоре невинным тоном спросил:
— Тебя, наверное, раньше окружало много поклонников, даже когда твои дочери уже повзрослели. Мама рассказывала, что, когда ты появлялась с ними на балах, тебя нередко принимали за старшую сестру.
Она тихо кивнула.
— Да, милое дитя, было бы неразумным это отрицать. Но настоящих поклонников, которые могли бы надеяться на мою особенную благосклонность, у меня не было. Весь свет знал, что я люблю и почитаю супруга, хотя, конечно же, я не испытывала к нему романтических чувств, когда была выдана в семнадцать лет замуж. До свадьбы я видела его, пожалуй, всего раз шесть, красотой он не отличался, да и надежд на то, что он будет мне верен, я не питала. Даже не знаю, как с этим обстояло потом, но и не желаю знать. Ты же понимаешь, что у нас, евреев, само собой разумеется, что жены всегда верны своим мужьям, а оступившихся строго осуждают, хотя старые добрые нравы и пришли в упадок.
В те времена подобное случалось нередко, и о самых богатых и красивых дамах рассказывали всевозможные скандальные истории. Правда, меня они не очень интересовали. Все мои заботы и радости были связаны с детьми и домом, в котором в ту пору кипела жизнь, поскольку мы принимали всех иностранных дипломатов.
Разумеется, за мной ухаживали. Но все изысканные светские беседы велись обычно на французском языке, поэтому я не относилась к ним серьезно. К тому же Херц никогда не ревновал, напротив, ему льстило, что его жену находят красивой, хотя ей уже за сорок и у нее три взрослые дочери, одна другой прелестней. Адельгейд вскоре вышла замуж за Ротшильда, Хелена — самая милая, по-моему, — за Фенелона Салиньяка, а Марианна — за барона Хабера. Я была вся в делах: приданое, свадьбы, а потом начались и заботы о внуках, так что хлопот и волнений нам с Херцем хватало.
Но все-таки один «настоящий» поклонник у меня был. Правда, не элегантный и галантный кавалер, а невзрачный старый еврей, живший в нашем доме и считавшийся членом семьи.
Хотя он не был совсем старым, едва за пятьдесят, но производил впечатление, будто никогда не был молод. Все называли его потому «старый Эби», он работал бухгалтером у мужа и вынужден был уйти со службы, когда у него на глазу появилась глаукома. За верную службу Херц думал назначить ему щедрую пенсию, но тот попросил оставить лишь половину, но позволить ему жить в доме, к которому, по словам Эби, он настолько привык, что не мыслит себе счастья вне его стен. Помню, Херц рассмеялся и сказал мне: «Дом, к которому он привык, — это ты, Клархен, ведь и слепому заметно, что наш старый Эби влюблен в тебя. Конечно, он полный сумасброд, хотя это его безумство я более чем понимаю, — тут он поцеловал мне руку, — но я, как снисходительный супруг, позволю ему остаться в доме. Разумеется, если его поклонение не зайдет слишком далеко. Тогда пусть винит только себя. Между нами все будет кончено».
Но Эби никогда не позволял себе ничего такого, что могло бы причинить мне хоть малейшее неудобство. Большую часть времени он проводил в отведенной ему комнатке и в своих больших очках читал различные иудейские книги, а кроме того, писал что-то на больших листах, но никому не показывал. Марианна уверяла, будто он сочиняет стихи. Я боялась, что если спрошу его, то он вдруг захочет показать мне эти произведения, и они окажутся посвященными мне.
Эби оказался очень полезен в доме: выгуливал мою собачку, во время музыкальных занятий дочерей сидел в комнате ради соблюдения приличий, был готов выполнить любые поручения. Ел он отдельно от нас, поскольку строго соблюдал все религиозные предписания, касающиеся еды, но иногда приходил на чай. Он появлялся всегда тщательно причесанным и одетым в длинный черный сюртук, какой носили польские евреи, с белым галстуком. Конечно, так он все равно не выглядел красиво, скорее, немного комично. И в тоже время у Эби был почтенный вид, а его маленькие глубоко посаженные глаза начинали странно блестеть, когда он о чем-нибудь с жаром говорил.
