Избранные произведения полностью

Не каждому выпадает судьба (талант, гений) быть одновременно великим революционером и великим хранителем — такое счастье выпало в Германии на долю Гёте. В своей жизни и творчестве он многократно нарушал равновесие и сам же восстанавливал его. Топил целые материки и сам же возрождал их в новом, омоложенном обличии. Историческая задача Пауля Хейзе состояла в другом: в эпоху политизации и массовизации литературы, связанных в очень большой степени с утратой ею нравственных и эстетических качеств, стать хранителем высокого в массовом, трансформировать традиции великой немецкой классики и романтизма в бидермайер, в массовое сознание немецкой читающей аудитории второй половины XIX века. Подобная трансформация не могла обойтись без некоторых упрощений и даже опошлений этого великого наследия. Но в ту пору, когда это великое наследие безжалостно разрушалось (ведь от Гёте отрекались все политизированные писатели и группы в XIX веке, а Гёльдерлин, Новалис и Клейст вообще еще оставались «тайной за семью печатями») и объявлялось устаревшим и потерявшим всякую актуальность, Пауль Хейзе имел мужество открыто объявить себя приверженцем классических идеалов и классических принципов, и достаточно таланта и умения, чтобы при такой консервативной позиции на многие годы сохранить симпатии читающей аудитории. Нужны были новые войны и революции, чтобы заново, глубже, органичнее и более массово были прочитаны «Фауст» и «Избирательное средство» Гёте, наконец-то действительно открыты Гёльдерлин и Клейст, Новалис и Мёрике, Брентано, Эйхендорф и Штифтер. Перед их открытиями проза Пауля Хейзе отступает, но не уничтожается полностью. В ней не только отчетливо сохраняется художественная атмосфера, присущая новеллам Клейста, Гофмана и позднего Тика, но постепенно обнаруживаются и мотивы, подхваченные и развитые затем в литературе XX века — пускай теперь уже и без ссылок на самого Хейзе. А это означает, что Пауль Хейзе работал не на обочине, а на центральном направлении литературного движения. Но даже и на самом магистральном шоссе могут быть свои подъемы и спуски. И так же, как машина, желающая добраться до цели, вынужденно и неизбежно повторяет подъемы и спуски избранного для поездки шоссе, так и всякий, кто хочет понять далеко не простую специфику развития немецкой литературы в XIX столетии, не может без существенных утрат оставить без внимания новеллистику Пауля Хейзе.

А. Гугнин

Царь Кир в ущелье горном

Был взят в кольцо врагом;

От скифских стрел проворных

Смятение кругом.

И персов уж немало

Здесь полегло зазря.

Лишь конница осталась

Прикрытием царя.

Тут старый перс из рати

Перед царем предстал,

От всей персидской знати

Он речь свою держал:

«Взгляни на раны наши:

На спинах — ни одной;

И как в бою, бесстрашно

Мы говорим с тобой.

Мы примем смерть за Кира,

Но даром не умрем,

Ты царь, ты нужен миру,

И мы тебя спасем.

Уж хитрость не поможет,

К победе нет пути,

И даже бегство сможет

Тебя, о царь, спасти,

Лишь если не узнает

Владыку взор ничей:

Враг одного желает —

Погибели твоей.

И может скиф стрелою

Любой тебя сразить,

Но мы хотим с тобою

Опасность разделить.

Ты пурпурное платье

Сними с себя сейчас,

Одеждою и статью

Похожим стань на нас,

А нам раздай порфиру,

Венец и пояс — так

Владыку персов Кира

Не распознает враг,

Обманут блеском ложным.

Тебя же уберечь

Должны твой щит надежный

Копье и верный меч.

Помчим на колесницах

От быстрых скифских стрел,

Пусть мы не сможем скрыться,

Лишь ты останься цел!»

Был царь таким советом

Немало возмущен,

Но выхода при этом

И сам не видел он.

Снял знаки царской власти,

Досаду поборов,

И, видя в бегстве счастье,

Рванулся в строй врагов.

И тут же окружили

Товарищи его,

И скифов храбро били…

Не вышло ничего —

Их было слишком мало,

Врагам же несть числа;

Двенадцать в плен попало,

А прочих смерть нашла.

Военачальник скифский

К царице прискакал:

«Возрадуйся, Томирис! —

Победно возвещал, —

Со всем персидским войском

Кир нами был разбит,

Теперь в ущелье горном,

Повержен, враг лежит».

Томирис, славя Зевса,

Что дал победу ей,

Главу владыки персов

Желает зреть скорей.

В ответ ей полководец:

«Средь наших пленных он».

«Так пусть же будет предан

Он пыткам и казнен!»

«Прости меня, царица, —

Тот молвил, побледнев, —

В плену двенадцать персов,

Которые, надев

Одежды их владыки

И клятву дав молчать,

Погибнуть все готовы,

Но Кира не предать.

Хоть знаем мы наверно,

Что Кир — из них один,

Но нам никто не скажет,

Кто падший властелин».

«Отбрось свои сомненья,

Им всем черед настал!» —

Но полководец славный

К ногам царицы пал:

«Мы, воины — не трусы,

Но тоже чтим богов,

И не в обычье пленных

У нас казнить врагов.

Не внове в рукопашной

Нам кровь чужую лить,

Но храбрый победитель

Привык врага щадить».

Тут старший сын царицы

Заслышал этот спор

И с тайною улыбкой

Вмешался в разговор.

«Не гневайся, Томирис,

Моя родная мать,

Доверься мне: сумею

Царя я распознать».

И вот с коварством скифским

Готовит пышный пир

В честь пленных полководцев,

Средь коих скрылся Кир.

Двенадцать дев прекрасных,