Стоит и смотрит. А потом вприпрыжку
Несется, машет золотой косичкой
И весело кричит: «А что случилось?»
Если б ведать, как из дуновенья
Возникает бытие предметов,
Мы раскрыли б тайну Мирозданья.
В окруженье гор лежит долина,
Что ничьим не открывалась взорам:
Не туман над впадиной глубокой —
Тьма над ней полночная клубится,
Не бегут шумя ручьи по скалам —
Бледное молчание нависло,
И в оковах смерти черный воздух.
Над долиной на вершине горной
Великан стоит, и странно видеть:
Он стоит и спит, глаза закрыты,
В сны свои он взоры направляет,
Непрестанно голосом чудесным
Оглашая горную долину.
Вечны и нетленны эти песни —
В них поется не о днях минувших,
Не о том, что ныне есть в пространстве,
Но исходят эти песнопенья
Из глубин природы Великана.
Та природа сходства не имеет
С естеством кого-либо из смертных:
Место крови, печени и легких
В нем душою занято свободной,
Лишь душой, текущей непрерывно
Как эфир прозрачный и себя же
Из себя самой воссоздающей.
Из глубин души, со дна морского
Темные потоки ощущений
На поверхность моря путь находят —
Траурной процессией печальной,
Так ключи взрывают ил озерный.
Что же над поверхностью душевной,
Что за туча над волной нависла —
Мрачная как небо грозовое,
Ужас наводя полночным ликом?
То из мозга бога тучи мыслей:
Алчно ждут они добычи в небе
Или рыщут над морским простором,
Зорким взглядом всматриваясь в волны,
Словно над бурлящим морем чайки.
И когда, печально и серьезно,
Чувства из глубин всплывают кверху,
Пламя вырывается из тучи,
Алой вспышкой молния слетает
Яростно на верную добычу, —
И тогда шипят в испуге воды,
Небеса в ответ горят пожаром.
Но огонь не пожирает жертву,
И не бьется жертва в смертных муках,
Похоть — лютой ярости причина,
Злая страсть толкает их к соитью,
Бурному и дикому соитью,
Жаркому, как пыл четы тигриной,
Быстрому, как смерть от рук убийцы,
И плодом обильному, как черви,
Теплый дождь когда намочит землю.
Ни к чему здесь семя и зародыш,
И живот не должен раздаваться:
Нераздельны свадьба и рожденье,
Их единый миг соединяет.
Каковы же обликом потомки?
На отца, мыслителя похожи,
Или мать скорей напоминают?
Ни с одним из двух не сходны дети,
И ни с кем другим в них нету сходства —
Каждый наделен своей природой,
Каждому особый свойствен облик.
Но черты у всех равно прекрасны,
Свет от всех исходит и веселье,
И бессмертье всех объединяет.
Взрослыми небытие покинув,
Смело в мозг божественный взлетают,
На своем пути взрезая тучи,
Каждый, руки вытянув, стремится
За собой увлечь своих собратьев.
Стройными, прекрасными рядами
Ввысь летят венком цветов весенних,
Паутинкой на исходе лета,
Радостно ко рту Певца стремятся,
Где, от эха сводов став сильнее,
Языком колеблемые мощным,
Разом вырываются на волю.
Вот что у Певца внутри таится,
Вот куда, закрыв глаза, он смотрит;
Смотрит — но и чувствует, и дышит
Жизнью этих образов безличной,
Сам живя в одних своих твореньях —
Вот удел поэтов настоящих.
А созданьиц светлых рой звучащий
Над долиной темною порхает,
Светятся материей эфирной,
Друг от друга отличаясь цветом.
А напротив, над долиной темной,
Где стеною высятся утесы,
На скамье из камня Великанша,
Подперев скалу плечом, воссела
И сложила руки на коленях.
Смотрит на Певца через долину
Долгим взглядом глаз своих прекрасных
Так в лицо любимым только смотрят.
С пением летя через долину,
Звуки ловят взор ее чудесный,
И на свет, влекущий их, стремятся.
Так, на две колонны разделившись,
Сквозь ресницы стройно маршируют,
А ресницы, как рыбачьи верши,
Всех принять готовы благосклонно.
Но лишь стоит жертвам этой ловли
Сквозь маяк полночный свой увидеть
Там внизу огни ужасной бездны,
Как, сомненьем мучимы и страхом,
Побледнев, кидаются обратно.
Но ресницы пресекают бегство,
А нутро чудовищное тут же
Всасывать в себя их начинает.
Неизбежно то, чего желали,
И уж больше не хотят, да поздно.
Вглубь несет их нервами глазными,
Увлекая дальше по сетчатке,
Словно по мостам, в гигантский череп;
С ужасом на ад, внизу лежащий,
Смотрят: вместо внутренностей мягких
Груды камня и железа видят;
Вместо красной животворной крови
Катят по артериям и венам
Бурным оглушительным потоком
Дикие валы огня и пара,
Мощным сердцем вновь и вновь гонимы.
Но откуда это в мощном сердце?
Мощное полно любовью сердце,
К дивному Певцу любовью нежной —
Нежною глубоким мягким чувством,
Сильною божественным составом —
Не порвать ее тончайших нитей, —
Сильною своей великой массой —
Ширится она с биеньем сердца.
Ей бы хлынуть паводком могучим
И, в пещерах закипев сердечных,
Сквозь покровы чуждые прорваться —
Только сердце нежное сдавили
Внутренности всей железной мощью,
Сжав кольцо своих объятий адских.
Не дают любви разлиться вольно,
Мощное само стесняют сердце;
Но и в глубине сердечной также
Враг любви живет наипервейший:
Женщины строптивое Упрямство,
Вызванное гордым Самомненьем.
Самомненье гордое твердит ей:
«Мощная, прекрасная Сивилла,
Девы нет тебе на свете равной.
Как же ты себе забыла цену
И свое достоинство презрела?
Посмотри: оно трусливо тает,
Растеклось оно тоской любовной,
Без стыда предав твою свободу.
Не связав себя обетом брачным,
Стала ты бесправною рабыней!»
Речь держав такую, Самомненье
На Упрямство злобно зашипело:
