«Страж ленивый, долго спать собрался?
Иль не видишь — враг перед тобою?
Ну же, встань, хватайся за оружье,
Уничтожь мне склизкого дракона!»
И Упрямство, спавшее у входа, -
Тут же резво на ноги вскочило,
В бой оружье острое готовит.
Топает сперва ногой железной —
Сердце в страхе громко закричало, —
Вслед за тем хватает алебарду,
Алебарду — но не для укола,
И не для броска — есть в древке желоб,
Нож подвижный вставлен в этот желоб,
При ударе тою алебардой
Вылетало лезвие со звоном;
Если страж выдергивал оружье,
Снова острие входило в ножны,
Закрепляясь медною цепочкой.
Цель когда же вдалеке он видел,
Нож свой из-за пояса доставши,
Тело гибким отклонял движеньем,
Поднимал оружье вровень с глазом,
Целился короткое мгновенье,
Обратив к себе концом разящим,
А потом клинок, блеснув на солнце,
Непрерывно в воздухе вращаясь,
В путь к далекой устремлялся цели,
Чтобы в ней засесть по рукоятку.
Сердце же, затравленное смертью,
Изнутри язвимо и снаружи,
Закипев, ключом бурлит горячим,
Тянет вширь божественные мышцы,
Поджигает мертвое железо
И, очаг свой плавя под собою,
Тщетно ищет выхода наружу.
Вот: один проход открылся узкий,
К мозгу по артерии ведущий.
Как из-под земли источник рвется,
Так поток любви взрывает клапан,
Мчится с шумом ввысь, взмывает к мозгу,
Увлекая вверх с собою шлаки —
Дикая, клокочущая лава.
Между тем в мозгу томились звуки,
Что слетели с уст Певца слепого,
Женщине в глаза вошли и ждали
На двойном мосту у перекрестка.
Сбились в кучу там, дрожа от страха,
Тесно жались все один к другому,
Сдавленные, будто сельди в бочке;
Каждый думал, где б ему укрыться.
Тут любви поток, заслышав звуки,
Льстиво начал петь и умолял их:
«Отпрыски возлюбленного мужа, —
Милые черты узнал я сразу —
В мощное со мной спускайтесь сердце,
Где любовь живет и сладострастье!
Буду вам служить и вас лелеять,
Так что вы засветитесь блаженством».
Те в сомненьях медлили с ответом,
И боролись страх в них и надежда.
Но поток, раскрыв свои объятья,
Взмахом рук могучих подхватил их
И с собой увлек без возражений
По переплетенным тесным венам
К мощному и любящему сердцу.
Звуковые формы в жаркой лаве,
Что со всех сторон их обступала,
Плотных тел приобретали свойства,
Вторивших чертам их тел душевных.
После, в мощном сердце оказавшись,
Жили безмятежно и в довольстве,
Но недолго — лишь пока точило
Нож свой затупившийся Упрямство.
И когда клинок разить их начал,
Рассекая естество двойное,
Шлаки в ад немедленно упали,
А певучий рой в поспешном бегстве
Вверх по жилам к голове помчался.
Было так всегда и есть поныне:
Множились звучащие созданья,
Набухало нежной страстью сердце,
Вместе с ним росли и Самомненье,
И борьба, и тягостные муки;
А извне бесчувственная масса,
Лишь немного тронутая жаром,
Тесного кольца не разжимала.
Но в один прекрасный день случилось,
Что, устав от мук смертельных, сердце
На союз своих врагов склонило,
Соблазнив их вкрадчивою речью:
«Бедные, зачем меня вам мучить?
В чем я перед вами провинилось?
Оттого, что я теперь страдаю,
Есть вам хоть какая-нибудь польза?
И не лучше ль было б вместо ссоры,
Вместо обоюдных притеснений
Сообща завоевать свободу?»
Заключили договор и, тайно
Подкупив строптивое Упрямство,
Чтоб закрыло бдительное око
И препятствий больше не чинило,
Ринулись с невиданным проворством
В рот к Богине-Деве молчаливой,
Изнутри взорвать уста желая.
Гордая, мятеж почуяв, Дева
Возопила гласом Самомненья:
«Струсило, продажное Упрямство!
Быстро за моими встань зубами;
Если кто приблизиться захочет,
Бей его своею алебардой!»
Вмиг повиновался страж продажный —
Так, предав сообщников, он думал
Для себя добиться снисхожденья —
Честность такова продажных стражей!
Встал он пред зубами на защиту,
На врагов нацелив алебарду,
И мятеж был дерзостный подавлен;
Тем пришлось убраться восвояси,
Только боль еще ужасней стала.
И в тот самый час немая Дева,
Видя, что порядок восстановлен,
Руки по скале крутой простерла,
Их сцепила на замшелом камне
И впилась зубами в эти руки,
И рыдала громко, и молилась
Горькою мучительной молитвой:
«Высказать бы мне, Певец любимый,
Рассказать бы мне, как я страдаю!
Даже не сказать, а криком крикнуть,
Звонким криком из глубин сердечных,
Чтобы эхо сотрясло долину.
Гордой создана себе на горе,
Я кляну свое высокомерье,
Что тебя мне не дает окликнуть
И к твоим упасть ногам мешает.
Ничего исправить я не в силах:
Мы над нашим естеством не властны,
Плоть моя — из камня и железа,
Но под грудой камня и железа
Сердце, нежной полное печали,
Хоть никто не видел и не верит».
Так, рыдая, жаловалась Дева,
Проливая горьких слез потоки,
Громкий плач руками приглушая.
Наконец, от слез утихло горе,
Плечи распрямила Великанша
И привычно взгляд свой обратила
Снова на Певца поверх долины;
Был суров и непреклонен облик,
Но чудесный взор очей огромных
Влажен был и полон нежной страсти.
Но когда-то этот час наступит —
В череде других неотличимый,
Неприметный обликом и формой, —
Этот час, когда, поднявшись резко,
Со скамьи вдруг встанет Великанша:
Тело в столбняке окостенело,
Из орбит глаза готовы выйти,
Губы плотно сомкнуты, за ними
Боль невыразимая клокочет.
Наконец, отчаянным усильем
Разомкнет уста и криком звонким
Огласит долину — так с триумфом
Мать кричит, родившая ребенка.
