Крик тот диким сменится весельем,
Дикое веселье — ликованьем;
И сперва прерывистые, звуки
Вскоре обернутся ясной речью:
«Я хочу, хочу тебе признаться!
Правды скрыть я больше не умею,
Правду я упрямством подавляла,
Но теперь сдержать себя не в силах.
В громкой песне я хочу открыто
Миру вот о чем поведать ныне:
Я люблю тебя, Певец прекрасный, —
Да, люблю, души моей владыка!
Много долгих лет то чувство длится,
И ни меры, ни границ не знает —
В целом свете нет такого слова,
Что любовь мою вместить могло бы.
На скале все это время сидя,
Я была твоей рабыней верной:
Зрение и все другие чувства
Лишь тобой единым заполняла,
Образ твой в своем рисуя сердце,
Звуки жадно с губ твоих вбирая.
Часто возмущенное упрямство
Ненависть в душе моей будило, —
Но благую ненависть, что может
В вечную любовь преображаться, —
Так вино есть результат броженья.
Наконец, поняв свое бессилье,
Примирилась я с твоей победой,
А себе дала такую клятву:
«Не пожать тебе плодов победы,
Не приду со вздохами и плачем
О любви молить и снисхожденье;
Губы сжав, хранить молчанье буду,
Пусть в груди моей взорвется сердце,
И от боли разум помутится».
Я держала слово, я терпела,
Губы сжав, хранила я молчанье —
Если б ведал кто, с каким геройством,
Знал бы кто, с какой борьбой душевной!
Но сейчас, Певец мой ненаглядный,
Дам я и сдержу иную клятву:
О любви кричать отныне буду,
Тишину долины нарушая
Беспрерывным вечным ликованьем;
Мне никто умолкнуть не прикажет,
Никогда мой голос не утихнет, —
И пускай другие зло смеются,
Пусть ты сам, исполнившись презренья
К женщине, последний стыд забывшей,
С гневом отвратишь твой лик любимый.
Должен будешь слушать, вечно слушать,
От любви моей терпя жестоко,
Как сама я от нее терпела».
И когда Певец на той вершине
Дремлющим сознанием услышал
Мощный крик ликующий, то сразу
Перестал слагать он песнопенья,
Ясность мысли обрести пытаясь, —
Так в борьбу со сном вступает спящий.
Наконец, раскрыл глаза слепые.
Тотчас вся долина осветилась,
И над голубым воздушным морем
Он узрел Прекрасную Сивиллу.
Над скалою в полный рост поднявшись,
В окруженье разноцветных звуков,
На Певца из дымки золотистой
Та смотрела. Лик он дивный видел:
Ясных глаз два камня драгоценных
Влажны были от росы сердечной,
Губы-близнецы — как два бутона,
Белоснежный лоб над щек холмами,
Шелковый поток тяжелых прядей.
С чем сравнить такое пробужденье?
Не бывает столь чудесно прерван
И ребенка сон, когда, проснувшись,
Видит он себя не в лапах чудищ,
А в объятьях нежных материнских, —
Или старца, после муки смертной
Встретившего вновь отца и деда.
Сам ли то Певец через долину
Шлет привет, иль кто-то незнакомый?
Если сам — немного в этом счастья,
Лишь помехой стал бы незнакомец —
То — второе «я», любви творенье!
Но о чем спешат поведать звуки,
Над долиной льющиеся тихой?
Где источник милой сердцу речи,
Столь понятной, трогающей душу?
Собственных стихов поток ответный
С женских уст назад к нему несется.
Что он пел, тоской томимый смутной,
Все теперь приданым Девы стало,
Бережно схороненное в сердце —
Не пропал и самый малый образ.
Рад Певец признать детей любимых,
Называет всех он поименно,
И глаза его влажны от счастья.
Все они близки ему, как прежде,
Только подросли и возмужали,
Красота их обрела телесность,
Как в словесной форме — мысль поэта.
Так Певец знакомой внемлет песне,
Внемлет с нарастающим восторгом.
Сколько длится песня та — мгновенье?
Или не одно тысячелетье?
Если миг — он канул бы бесследно,
Сам себя он исчерпал бы сразу;
Если годы — то по истеченье
Многих лет неметь бы стали губы,
Слух Певца тогда бы притупился
И свою утратил напряженность.
Нет — преград не знающим потоком,
Все богатство образов являя,
Вечно молодая, льется песня,
Вновь и вновь Певицы голос юный
Счастьем опьяняет Стихотворца.
Наконец, умолк псалом священный,
На высокой ноте оборвавшись.
И, родившись заново, глубокий
Сделал вдох Певец и спел в ответ ей:
«Дивный образ, созданный Блаженством!
Кто ты, как зовут тебя? Скажи мне!
Ты — одно гигантское творенье,
И твое сознание едино?
Или разделен твой мир богатый,
И все части чувствуют особо?
То, что моему открылось взору,
Кажется убогим и невзрачным,
Лишь в тебе идея каждой вещи
В первозданном виде сохранилась».
Отвечала женщина с улыбкой
Теплой, как улыбка солнца в небе:
«Доблестный Певец с горы высокой!
Я с толпой несхожа многоликой,
В чувствах нераздельна и едина;
Образ твой — залог того единства,
Ведь от глаз и до глубин сердечных
Кровь мою твой лик по жилам гонит.
Имени пока никто не дал мне —
Сам его ты дай, учитель милый,
Чтобы век мне с ним не расставаться!»
И простер он руки ей навстречу,
Пристальным ее окинул взглядом,
Начал говорить и дал ей имя,
Возгласив торжественно и свято,
А в глазах светилась благодарность:
«Нареку тебя я Пробужденьем,
Пробужденьем к обновленной жизни:
Вот твое торжественное имя.
Дам тебе и ласковое имя —
Будешь зваться Суженой моею,
Таково твое второе имя».
И чета влюбленных пела, пела
Дивные псалмы попеременно.
Продолжалось то тысячелетья
Или было краткой вспышкой счастья?
Наконец, в единый слившись голос,
В унисон их песня зазвучала;
Стройное созвучие возникло —
Мир не знал пленительнее звуков!
Так снаружи выглядело это,
Но внутри, в телах двоих влюбленных
