— Был такой случай перед самой войной. Императорская армия устроила в этом самом месте большие учения. Воображали, как будут воевать с Советами в сибирской тайге. Я тебе не рассказывал?
— Нет, — сказал я.
— Что-то я часто о важных вещах забываю, — посетовал Осима, потирая висок.
— Но здесь же не Сибирь, не тайга.
— Правильно. Здесь лес лиственный, а в Сибири хвойный. Хотя военные на такие мелочи внимания не обращали. Главное им было — в непролазном лесу в полной выкладке учения провести.
Он налил из термоса в чашку приготовленный мной кофе, положил немного сахара и с удовольствием хлебнул.
— Командование обратилось к моему прадеду: мол, у вас в горах должны проводиться учения. Он возражать не стал: ну что ж, проводите, раз надо. Все равно тут никого нет. И вот по дороге, по которой мы с тобой ехали, сюда явились солдаты. Углубились в лес. Через несколько дней учения кончились, устроили перекличку и двоих недосчитались. Пропали вместе со всем обмундированием. Новички, только призвали. Их, конечно, искали, большой шум поднялся. Но они как в воду канули. — Осима сделал еще глоток из своей чашки. — То ли заблудились, то ли сбежали — так никто и не узнал. Но здесь в горах глушь страшная, и еды почти никакой.
Я кивнул.
— С нашим миром, в котором мы живем, всегда граничит какой-то другой. Ты можешь проникнуть в него на сколько-то шагов и благополучно вернуться обратно. Если будешь осторожным. Но стоит лишь переступить некую черту — и возврата назад уже не будет. Ты не сможешь найти обратную дорогу. Знаешь, откуда пошло понятие «лабиринт»?
Я покачал головой.
— Как теперь считают, первым его придумали жители древней Месопотамии. Они вынимали кишки у животных, — а иногда, возможно, и у людей — и по их форме предсказывали судьбу. Чем запутаннее были кишки, тем больше ими восхищались. Поэтому переплетенные ходы лабиринта напоминают кишечник. Иначе говоря, принцип лабиринта лежит внутри тебя. Это внутренняя сторона человека, которая соотносится с хитросплетениями того, что лежит на поверхности.
— Метафора, — сказал я.
— Именно. Причем, обоюдная. Твои внешние проявления — отражение того, что сидит внутри тебя, и наоборот. Поэтому нередко, вступая в лабиринт своих внешних проявлений, ты попадаешь в лабиринт внутри тебя. И часто это бывает очень опасно.
— Прямо как Гензель и Гретель в лесу.
— Вот-вот. Точно. Как Гензель и Гретель. Лес ставит ловушки. Сколько ни стереги, все равно прилетят остроглазые птицы и склюют все крошки.
— Я буду осторожен, — обещал я.
Осима опустил верх своего «родстера», сел на водительское сиденье. Надел солнечные очки и положил руку на рычаг скоростей. Отдаваясь эхом в лесу, знакомо зарокотал мотор. Откинув волосы со лба, Осима легонько махнул рукой и укатил. Поднятая «родстером» пыль какое-то время вилась в воздухе, пока ее не унес налетевший ветерок.
Вернувшись в хижину, я улегся на кровать, где только что спал Осима, и закрыл глаза. Я ведь тоже прошлой ночью толком не спал. Подушка и одеяло еще хранили следы его присутствия. Нет, даже не отпечатки, а остатки его сна. Я погрузился в эту неведомую материю и проспал минут тридцать. Проснулся от какого-то стука снаружи. Будто упала ветка дерева, обломившись под собственной тяжестью. Я открыл глаза. Вышел на крыльцо, огляделся, но вокруг ничего необычного не обнаружил. Что это? Один из тех таинственных звуков, которыми наполнен лес? Похоже на то. А может, мне это приснилось? Провести грань между сном и явью не получалось.
Я просидел на крыльце с книгой, пока солнце не начало клониться к закату.
Приготовив что попроще, я молча расправился со своей стряпней. Убрал посуду, развалился на старом диване и стал думать о Саэки-сан.
— Осима-сан правильно сказал: она умная. И у нее свой стиль, — услышал я голос парня по прозвищу Ворона.
Он сидел со мной рядом на диване, совсем как тогда, у отца в кабинете.
— Вы с ней очень разные, — заявил он.
Вы с ней очень разные. Чего только она не пережила! Она знает много того, о чем не знаешь ты, испытывает такие чувства, каких ты еще не переживал. Может различить, что в жизни важно, а что — не очень. Ей приходилось принимать немало важных решений и видеть, что из этого вышло. Ты же — совсем другое дело. Так? В конце концов, ты — сынок, который, кроме своего узкого мирка, ничего не знает и не видел. Ты так старался стать сильнее и отчасти своего добился. Признаю. Однако этот новый мир, новые условия ставят тебя в тупик. Потому что все это для тебя — в первый раз.
