— Совершенно верно. В два часа подходите. Директор вам все покажет.
— А мы пока там почитаем.
Вертя в пальцах карандаш, Осима посмотрел вслед посетителям и вернулся к своей работе.
Покопавшись на полках, они уселись за стол. Хосино выбрал том «Бетховен и его время», а Наката — несколько фотоальбомов о мебели. Он внимательно, как сторожевой пес, осматривал помещение, трогал все вокруг, принюхивался и приглядывался. До двенадцати они просидели в читальном зале одни, так что коситься на странного старичка было некому.
— Отец? — позвал шепотом Хосино.
— Что?
— Я тебя прошу: помалкивай, что ты из Накано сюда явился.
— А почему?
— Ну, это долго объяснять. Просто не говори и все. Так лучше будет. Если узнают, что ты из Накано, другим людям беспокойство может получиться.
— Понятно, — энергично кивнул Наката. — Беспокойство — это нехорошо. Наката про Накано будет молчать, как вы говорите.
— Вот и спасибо, — сказал парень. — Ну как? Нашел эту штуку?
— Нет, Хосино-сан. Пока ничего.
— Но место точно это?
Наката снова кивнул:
— Да. Вчера перед сном Наката долго с камнем разговаривал. Место то самое. Ошибки нет.
— Вот и славно.
Хосино кивнул и вернулся к жизнеописанию Бетховена. Композитор был гордый человек, абсолютно уверенный в своем таланте, и никогда не заискивал перед знатью. Считал, что именно искусство, точное выражение людских эмоций и страстей — самое благородное и заслуживающее уважения занятие, а власть и деньги находятся у него на службе. Вот Гайдн, проживая в доме одного аристократа, ел вместе со слугами. В его времена музыкантов причисляли к прислуге, и Гайдн, человек исключительно искренний и порядочный, церемонной трапезе в обществе аристократов предпочитал компанию прислуги.
Бетховен, однако, сталкиваясь с таким оскорбительным отношением, приходил в ярость, бросал в стену что под руку подвернется и требовал, чтобы его сажали за один стол со знатными людьми. Человек он был горячий, вспыльчивый, и в гневе лучше было его не трогать. В политике Бетховен тоже прослыл радикалом и взглядов своих не скрывал. А наступавшая глухота делала его еще более резким и непримиримым. С годами музыка композитора все больше прибавляла широты, одновременно наполняясь внутренней сосредоточенностью. Только Бетховену было под силу совместить эти два противоположных начала. Но титанический труд быстро разрушал его. У человеческой плоти и духа есть предел прочности, они просто не в состоянии выдержать такую колоссальную нагрузку.
«Вот каково быть великим. Страшное дело! — думал пораженный Хосино, со вздохом откладывая книгу. Он хорошо помнил кислую физиономию, запечатленную в бронзе, — у них в школе в кабинете музыки стоял бюст Бетховена, — но понятия не имел, что у композитора была такая тяжелая жизнь. — То-то у него лицо такое недовольное».
«Ну, из меня большой человек вряд ли получится», — размышлял парень. Затем перевел взгляд на Накату. Рассматривая снимки образцов декоративной мебели, тот по привычке, непроизвольно, шевелил руками — будто работал долотом или строгал маленьким рубанком.
«А из него, может, и получился бы, — думал Хосино. — Простому же человеку можно и не надеяться. Факт!»
После полудня в зале появились еще посетители — две женщины средних лет. Хосино и Наката вышли передохнуть. Парень запасся на обед булочками, а Наката, как обычно, достал из сумки маленький термос с чаем. Хосино справился у сидевшего за конторкой Осимы, нельзя ли им где-нибудь перекусить.
— Конечно, можно, — ответил тот. — Вон там веранда. Выходит прямо в сад. Располагайтесь и кушайте. А потом можете кофе попить. Вот здесь есть. Не стесняйтесь.
— Большое вам спасибо, — поблагодарил Хосино. — У вас тут прямо как дома.
Осима улыбнулся и откинул волосы со лба:
— Да. В обычных библиотеках немножко иначе устроено. А у нас и правда почти по-домашнему. Нам хочется, чтобы люди могли здесь спокойно читать и заниматься, чтобы им было хорошо.
«Очень симпатичный парень, — подумал Хосино. — Умный, неиспорченный, воспитанный. И очень приветливый. А вообще-то на «голубого» похож». — Впрочем, Хосино против «голубых» ничего не имел. Мало ли что кому нравится. Некоторые, к примеру, с камнями разговаривают. А бывает, и мужики спят с мужиками. Ничего особенного.
Поев, Хосино встал, с чувством потянулся и, подойдя к конторке, налил себе кофе. Наката кофе не употреблял, поэтому остался сидеть на веранде, погладывая на птиц, обитавших в саду, и попивая чай из термоса.
— Ну как дела? Нашли что-нибудь интересное? — спросил у Хосино Осима.
— Ага. Про Бетховена читал. Очень интересно. Чего только у него в жизни не было!
— Да уж, — кивнул Осима. — Жизнь у него была не сахар, мягко говоря.
— Тяжелая была жизнь, — продолжал парень. — Но мне кажется, он в общем-то сам виноват. Ни с кем договариваться не хотел, думал только о себе. В голове одна музыка и больше ничего. Ради нее он был на все готов. Это же ужас, если все так и было… Я бы ему сказал: «Прости, Людвиг!» Чего ж удивляться, что племянник его свихнулся? Зато музыка у него — сила! За душу берет. Супер!
— Вы правы, — согласился Осима.
