— Да. Есть что тебе сказать. Во-первых, умерла Саэки-сан. Сердечный приступ. Я обнаружил ее во вторник днем за столом в ее кабинете на втором этаже. Скоропостижно. Хоть не мучилась, наверное.
Я скинул с плеч рюкзак, положил на пол и сел на стоявший рядом офисный стул.
— Во вторник днем? — спросил я. — А сегодня пятница?
— Да, пятница. Она во вторник умерла, после экскурсии. Может, надо было раньше тебе сообщить, но я никак не мог сообразить, как лучше это сделать.
Я замер. Мы долго молчали. С места, где я сидел, было видно лестницу на второй этаж. Черные, до блеска отполированные перила, смотревший прямо на меня витраж на лестничной площадке. Эта лестница так много для меня значила. Поднявшись по ней, я встретился с Саэки-сан. А теперь это была лестница без всякого смысла, самая обыкновенная. Потому что Саэки-сан больше там нет.
— Я же тебе говорил: вероятно, это было предопределено, — сказал Осима. — И я это понимал, и она понимала. Но когда такое происходит, конечно, очень тяжело. Что говорить.
Осима сделал паузу. «Надо что-то сказать», — подумал я. Но слов не было.
— По ее завещанию никаких похорон не будет, — продолжал он. — Ее просто кремировали. Завещание лежало в столе в кабинете. Все свое имущество она завещала фонду, который содержит библиотеку Комура. Мне на память оставила свой «монблан», тебе — картину. Где мальчик на берегу. Возьмешь?
Я кивнул.
— Картину я упаковал, можешь забрать, если хочешь.
— Спасибо, — наконец выдавил я.
— Слушай, Кафка… — сказал Осима. Он взял карандаш, по привычке повертел в пальцах. — Я только хотел спросить у тебя одну вещь. Можно?
Я кивнул.
— Ты уже знал, что Саэки-сан умерла? До того, как я тебе сказал?
Я кивнул еще раз.
— Кажется, знал.
— Я так и понял. — Осима глубоко вздохнул. — Хочешь попить чего-нибудь? Сказать по правде, у тебя такой вид, будто ты из пустыни вышел.
— Да, пожалуйста. — В горле у меня действительно было, как в Сахаре. Только после слов Осимы я это заметил.
Я залпом выпил принесенный Осимой стакан воды со льдом и почувствовал, как заломило в голове. Поставил пустой стакан на стол.
— Еще хочешь?
Я покачал головой.
— Что теперь делать собираешься? — спросил Осима.
— В Токио вернусь.
— Вернешься — и что дальше?
— Сначала пойду в полицию и все объясню. Чтобы от них больше не бегать. Потом, наверное, в школу пойду. Не хочется, но школу надо окончить, у нас все-таки обязательное среднее образование. Потерплю несколько месяцев, отучусь, а дальше могу делать, что захочу.
— Понятно, — сказал Осима и, прищурившись, посмотрел на меня. — Может, так будет лучше всего.
— Я постепенно тоже к такому выводу пришел.
— Сколько ни бегай, все равно ведь никуда не убежишь.
— Да уж, наверное.
— А ты, по-моему, вырос, — проговорил он.
Я покачал головой. Что можно было на это сказать? Осима легонько постучал по виску ластиком на конце карандаша. Зазвонил телефон, но он не обратил внимания.
— Мы все лишаемся чего-то большого, теряем что-то, — вымолвил Осима, когда звонки прекратились. — Редкий случай, важную возможность, чувства, которые потом не воротишь. В этом часть жизни. Но где-то в голове — скорее всего, в голове — есть маленький закуток, где все это хранится как память. Как книги на полках в нашей библиотеке. Чтобы отыскать, что у нас в душе, для этого закутка нужно составлять картотеку. В нем нужно убираться, его нужно проветривать, менять воду в цветах. Другими словами, ты всю жизнь проводишь в собственной библиотеке.
Я бросил взгляд на карандаш, который Осима держал в руке, и мне сделалось ужасно горько. Но еще какое-то время я должен оставаться самым крутым пятнадцатилетним парнем в мире. Или, по крайней мере, делать вид, что я такой. Я сделал глубокий вдох, набирая в грудь больше воздуха и заталкивая поглубже подкативший комок.
— Можно еще раз сюда приехать когда-нибудь? — спросил я.
— Конечно, — отозвался Осима. Положил карандаш на конторку и, закинув руки за голову, посмотрел мне прямо в глаза. — Чувствую, какое-то время мне придется одному вести здесь все дела. Как же без помощника? Появится желание — возвращайся, когда рассчитаешься с полицией и школой. Мы никуда не денемся — ни городок наш, ни я. Человеку ведь нужно место, которое бы он считал своим. Так или иначе.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что.
— Вот и брат ваш обещал научить меня по волнам на доске кататься.
— Здорово. Вообще-то ему мало кто нравится. Характер такой, непростой.
Я кивнул и улыбнулся. До чего же все-таки они похожи.
— Эй, Тамура-кун? — пристально вглядываясь мне в лицо, сказал Осима. — Может, я, конечно, ошибаюсь, но мне кажется, я первый раз вижу у тебя улыбку.
— Может быть, — промямлил я, улыбнулся еще шире и покраснел.
— Когда в Токио?
— Прямо сейчас собираюсь.
— До вечера не подождешь? Закрыли бы библиотеку, и я бы тебя на машине до вокзала подбросил.
Немного подумав, я покачал головой:
— Спасибо. Но, я думаю, лучше сейчас.
Осима кивнул и принес из задней комнаты аккуратно упакованную картину. Положил в пакет пластинку с «Кафкой на пляже» и вручил мне.
— От меня — подарок.
