— Спасибо, — сказал я. — Напоследок хотел еще раз на второй этаж сходить, комнату Саэки-сан посмотреть. Можно?
— Естественно. Смотри, сколько хочешь.
— Пойдемте со мной?
— Идем.
Поднявшись по лестнице, мы зашли в кабинет Саэки-сан. Я встал у стола, легонько коснулся поверхности. Подумал о том, что впитывала в себя комната все это время. Представил Саэки-сан в ее последние минуты: как она уткнулась лицом в крышку стола. Вспомнил, как она всегда что-то с увлечением писала, сидя спиной к окну. Вспомнил, как приносил ей кофе. Вот я подхожу к открытой двери, переступаю порог, она поднимает голову, смотрит на меня и привычно улыбается.
— Интересно, что она здесь писала? — обратился я к Осиме.
— Не знаю. Одно могу сказать: покидая наш мир, она унесла с собой много разных тайн.
Июньский ветерок задувал в открытое окно, неслышно шевеля белые тюлевые занавески и неся с собой едва уловимый запах моря. Песок на берегу… Руки помнили, какой он на ощупь. Отойдя от стола, я подошел к Осиме и крепко обнял. И почувствовал что-то ужасно родное. Он мягко погладил меня по голове.
— Мир — это метафора, Кафка, — услышал я его шепот. — Только эта библиотека — не метафора. Для тебя и для меня — не метафора. Библиотека… это библиотека, куда бы ты ни уехал. Пусть хотя бы в этом между нами будет полная ясность.
— Конечно, — сказал я.
— Библиотека что надо — настоящая, особенная, исключительная. И ничто не может ее заменить.
Я кивнул.
— До свидания, Кафка Тамура.
— До свидания, Осима-сан. Галстук у вас классный.
Он отстранился и, глядя мне в глаза, улыбнулся.
— Я все ждал, когда ты это скажешь.
Закинув за спину рюкзак, я пошел на станцию. Сел в электричку и приехал в Такамацу, на вокзал. Купил в кассе билет до Токио. Поезд прибывал поздно вечером. Переночую как-нибудь, а потом, наверное, поеду в Ногата, домой. Буду жить один в большом пустом доме. Никто меня там не ждет. Но больше ехать некуда.
На вокзале я позвонил из автомата на мобильник Сакуре. Она была на работе:
— Давай только недолго.
— Недолго так недолго, — согласился я. — Я с вокзала звоню. В Токио уезжаю. Вот, хотел сообщить.
— Домой решил вернуться?
— Вроде того.
— Да уж, в пятнадцать лет из дома уходить — рановато, — сказала Сакура. — Ну а в Токио что делать будешь?
— В школу, наверное, опять пойду.
— Тоже неплохо, если подумать.
— А ты в Токио вернешься?
— Угу. В сентябре, скорее всего. Летом куда-нибудь съездить хотела. В путешествие.
— В Токио встретимся?
— А что ж? Конечно, — согласилась девушка. — Какой у тебя домашний телефон?
Я продиктовал номер. Она записала.
— А я тебя недавно во сне видела.
— И я тебя.
— Неприличное, наверное, что-нибудь?
— Ну, как сказать… Но это же только сон. А ты про меня что видела?
— У меня неприличного ничего не было. Снилось, будто ты бродишь по большому дому. Один. Ищешь какую-то особенную комнату и никак не можешь найти. Но в этом доме есть еще кто-то, и он ищет тебя. Я ору, чтобы тебя предупредить, а голоса нет. Такой страшный сон… Я все время кричала, кричала, поэтому проснулась без сил. Очень за тебя волновалась.
— Спасибо. Но это же тоже всего-навсего сон.
— Значит, с тобой ничего плохого не было?
— Ничего.
— Счастливо тебе, Кафка. Мне надо идти. Если захочешь поговорить, звони на этот номер, не стесняйся.
— До свидания… — попрощался я и добавил: — …сестра.
Миновав мост через пролив, поезд прибыл в Окаяму, где я пересел на «синкансэн»[183]. Устроился на своем месте и, покачиваясь вместе с вагоном, закрыл глаза. Картина стояла рядом, то и дело касаясь моей ноги.
— Хочу, чтобы
Налитое тяжестью время накатывает на тебя, как старый запутанный сон. А ты идешь и идешь — будто продираешься сквозь него. От этого времени не скроешься — даже на краю света. Но даже если это так, ты обязан идти туда. Потому что не можешь не идти.
Проехали Нагою, и начался дождь. Я смотрел, как капли чертят по стеклу. Надо же — когда я уезжал из Токио, тоже шел дождь. Дождь сейчас везде — мокнет лес, мокнет море, шоссе, библиотека, и на краю света — тоже дождь.
Сидя с закрытыми глазами, я расслабился, давая отдых одеревеневшим мышцам. Прислушался к монотонному стуку колес. И тут вдруг сами собой из глаз потекли слезы. Они теплыми струйками сползали по щекам, застывали у рта и высыхали. Ничего, говорил я себе. Остались только дорожки. Даже на слезы не похоже. Как будто капельки дождя, что стучат по стеклу. А правильно ли я все делал?
