— И тебе неинтересно, что сейчас творится в Токио? — удивился Мидорикава. — Такое зрелище! Каждый день какие-то бунты, скандалы, демонстрации. Весь белый свет сошел с ума. Неужели тебе не жаль все это пропустить?
— Белый свет так просто с ума не сходит, — ответил Хайда. — А вот отдельные люди с катушек слетают. Но мне совершенно не жаль, если я этого не увижу.
Столь резкий ответ, похоже, Мидорикаве понравился.
— А ты случайно не знаешь, — спросил он, — можно ли где-нибудь здесь поиграть на пианино?
— Если перейти через вон ту гору, есть сельская школа, — ответил Хайда. — Может, разрешат поиграть после уроков в музыкальном классе.
Мидорикава очень обрадовался.
— Послушай, а ты не мог бы меня туда сводить? — тут же попросил он.
Хайда сообщил об этой просьбе хозяину гостиницы.
— Своди, конечно, — согласился тот. И, позвонив директору школы, договорился, чтобы Мидорикаве разрешили поиграть на пианино.
И вот после обеда они отправились к сельской школе. Только что прошел дождь, горная тропинка блестела и скользила от влаги, но Мидорикава с сумкой через плечо шагал твердо и быстро. Хотя выглядел он типичным горожанином, ноги у него были крепкие.
У старенького пианино в музыкальном классе западали некоторые клавиши, да и настроили его неидеально, но в целом оно звучало терпимо. Пианист сел на скрипящий стул, вскинул руки, пробежал пальцами по восьмидесяти восьми клавишам слева направо — и взял на пробу несколько интервалов: квинта, септима, нона, ундецима… Не похоже, чтобы ему понравился звук, но само прикосновение к клавишам явно доставляло удовольствие. Легкость, сила и уверенность этих пальцев словно подсказали Хайде: а ведь это и правда какой-то очень хороший и знаменитый пианист.
Закончив проверять инструмент, Мидорикава достал из сумки и осторожно положил на пианино перед собой какой-то мешочек — из добротной ткани, горловина туго стянута шнурком. «Может, чей-то прах? — подумал Хайда. — И он всегда кладет его на инструмент перед игрой?» По крайней мере, именно так это выглядело со стороны.
А потом пианист заиграл «Round Midnight»[224]. Поначалу осторожно, будто ступая в воды Таникавы — и с каждым шагом забредая все глубже. Отыграл главную тему, перешел к долгой импровизации. С каждой минутой его пальцы, как рыбы, выпущенные в воду снова, двигались все быстрее. Левая рука задавала ритм для правой, а правая словно провоцировала левую. И хотя в джазе Хайда никогда особо не разбирался, эту вещь Телониуса Монка слышал уже не раз и поэтому смог оценить, насколько виртуозно играл Мидорикава. Таилась в его исполнении такая глубина, что хотелось возненавидеть все несовершенство инструмента, на котором это играли. Здесь, в кабинете затерянной в горах сельской школы, эта музыка, игравшаяся для единственного слушателя, словно смывала всю грязь, накопленную в душе. Искренность этих звуков гармонировала с чистейшим воздухом и течением прозрачных студеных вод Таникавы. Сам же пианист так увлекся, что полностью отключился от реальности. Никогда в жизни Хайда не видел, чтобы человек настолько глубоко погружался в себя. Он все смотрел на эти пальцы, словно бы жившие своей жизнью, отдельно от самого музыканта, и никак не мог оторваться.
Минут через пятнадцать Мидорикава закончил игру, достал из сумки толстое полотенце, тщательно вытер с лица испарину. И, закрыв глаза, молча просидел без движения чуть не с минуту.
— Ну вот, пожалуй, и хватит, — вымолвил он наконец. — Пойдем назад?
Протянув руку, он снял с пианино загадочный мешочек и так же бережно спрятал обратно в сумку.
— А что это за мешочек? — спросил Хайда.
— Оберег, — просто ответил музыкант.
— Что-то вроде духа пианино?
— Да нет, скорее, мое второе я, — устало улыбнулся Мидорикава. — Но это долгая история. А я сейчас слишком устал, как следует ее не расскажу…
На этом Хайда прервался, скользнул взглядом по часам на стене и посмотрел на Цкуру. Разумеется, перед Цкуру сейчас сидел Хайда-сын — но того же возраста, что и Хайда-отец из рассказа. Видимо, еще и поэтому образы отца и сына в сознании Цкуру очень естественно перемешались. Ощущать это было очень странно — словно два разных времени наслоились одно на другое. Так, может, вся эта история случилась с сыном, а не с отцом? По крайней мере, Цкуру на минутку вдруг так почудилось.
— Ну вот, совсем поздно уже, — заметил Хайда. — Если ты совсем сонный, может, я потом дорасскажу?
— Все в порядке, пока не сонный, — ответил Цкуру. И в самом деле: всякую сонливость у него как рукой сняло. И ему действительно хотелось дослушать, чем все закончилось.
— Ну, тогда слушай дальше, — сказал Хайда. — Я пока тоже бодрый.
То был первый и последний раз, когда Мидорикава играл перед Хайдой. Исполнив в школьном кабинете пятнадцатиминутную
